Когда я открыл глаза, то обнаружил, что сижу на аккуратно застеленной кровати, в комнате с низким окном; стекло было замазано белой краской. Я тупо уставился в дверь, словно ожидая кого-то. Я не имел понятия, где я и как здесь очутился. На ногах у меня были туфли на плоской деревянной подошве, на теле — пижама в полоску. «Слава богу, хоть что-то новенькое, — подумалось мне, — хотя, похоже, ничего интересного на этот раз не предвидится». Дверь распахнулась. В дверном проеме стоял окруженный молодыми людьми в больничных халатах приземистый бородач. На нем были золотые очки, поседевшая шевелюра торчала ежиком. В руке он держал резиновый молоток.
— Любопытный случай, — произнес бородатый. — Удивительно любопытный, почтеннейшие коллеги. Четыре месяца назад наш пациент отравился значительной дозой галлюциногенов. Их воздействие давно уже прекратилось, но он не может в это поверить и продолжает считать все окружающее галлюцинацией. В своей аберрации он зашел так далеко, что сам просил солдат генерала Диаса, бежавших каналами из занятого мятежниками президентского дворца, расстрелять его. Смерть, думал он, на самом деле окажется пробуждением от бредовых видений. Его удалось спасти благодаря трем сложнейшим операциям — из желудочков сердца мы извлекли две пули — а он не верит, что живет наяву.
— Это шизофрения? — пропищала маленькая студентка. Она не могла протиснуться к моей кровати и тянула шею за спинами своих товарищей.
— Нет. Это новая разновидность реактивного психоза, связанная, несомненно, с применением известных вам фатальных веществ. Случай абсолютно безнадежный — до такой степени, что мы решили витрифицировать пациента.
— В самом деле, господин профессор?! — студентка не находила себе места от любопытства.
— Да. Как вам известно, безнадежных больных уже теперь можно замораживать в жидком азоте на срок от сорока до семидесяти лет. Пациента помещают в герметичный контейнер — наподобие сосуда Дьюара — вместе с подробной историей болезни; по мере совершения новых открытий в хранилищах, где содержатся замороженные, проводится переучет, и всех, кому уже можно помочь, воскрешают.
— Скажите, вы сами согласились, чтобы вас заморозили? — спросила студентка, просунув голову между двумя высокими практикантами. В ее глазах светилась научная любознательность.
— С привидениями не разговариваю, — отрезал я. — Самое большее, могу сказать, как вас зовут: Галлюцина.
Прежде чем дверь за ними закрылась, я успел услышать голос студентки: «Ледяной сон! Витрификация! Да это же путешествие во времени, ах, до чего романтично!» Я был другого мнения, но что мне оставалось, кроме как подчиниться иллюзорной действительности? На другой день, вечером, два санитара доставили меня в операционную. Здесь стояла стеклянная ванна, над ней поднимался пар — такой ледяной, что перехватывало дыхание. Мне сделали множество уколов, уложили на операционном столе и напоили через трубочку сладковатой прозрачной жидкостью — глицерином, как объяснил старший санитар. Он хорошо ко мне относился. Я называл его Галлюцианом. Когда я уже засыпал, он наклонился, чтобы еще раз крикнуть мне в ухо: «Счастливого пробуждения!»
Я не мог ответить ему, не мог даже пальцем пошевелить. Все это время — долгие недели! — я боялся, что они чересчур поспешат и опустят меня в ванну раньше, чем я потеряю сознание. Как видно, они все же поторопились — последним звуком, донесшимся до меня из этого мира, был всплеск, с которым мое тело погрузилось в жидкий азот. Неприятный, скажу я вам, звук.
Ничего.
Ничего.
Ничего. Ну, совсем ничего.
Показалось, что-то есть, да где там. Ничего.
Нет ничего — и меня тоже.
Ну, долго еще? Ничего.
Вроде бы что-то, хотя кто его знает. Нужно сосредоточиться.
Что-то есть, но очень уж этого мало. При других обстоятельствах я решил бы, что ничего.
Ледники, голубые и белые. Все изо льда. Я тоже.
Красивые эти ледники, вот только бы не было так дьявольски холодно.
Ледяные иголки и кристаллики снега. Арктика. Льдинки во рту. А в костях? Костный мозг? Какой там мозг — чистый, прозрачный лед. Холодный и жесткий.
Ледышка — это я. Но что значит «я»? Вот вопрос.