И тем не менее они восстали. Правда, через несколько лет после революции во Франции, но тем более бурными эти события нам всем показались. Так вулкан, на долгое время затаившийся, исподволь накапливает лаву.
Сыграло роль и то, что несколько лет подряд был неурожай; а как раз в тот год Эрнст Август обложил своих подданных новым обременительным налогом — по случаю визита князя следовало полностью преобразить дворцовый парк. Это дорогостоящая и совершенно излишняя затея стала последней каплей, переполнившей чашу терпения.
Меня тоже раздражала такая расточительность, хотя в то время нищета моих земляков не особенно бросалась мне в глаза. Меня куда больше злило, что не отпускаются средства на науки. Не только на математику и философию, науки в некотором смысле отвлеченные, но даже на физику, медицину и экономику — области знаний, которые могли способствовать прогрессу в стране. Подкармливали же нескольких шарлатанов, пользовавшихся милостями графини. Прискорбнейшие обстоятельства!.. Когда в начале девяностых годов я походатайствовал перед графиней за доктора аграрных наук, разработавшего программу мер по улучшению использования наших лугов и пастбищ, меня ждал отпор с ее стороны. Проект был многообещающий, но для начала требовались некоторые средства. И вдобавок он пусть и в незначительной степени, но задевал интересы правящей касты.
У фаворитки-графини было красивое узкое лицо с чуть раскосыми глазами и большим ртом. Она сидела напротив меня на желтом диванчике в платье с глубоким декольте, завитая по последней парижской моде. В салоне ее небольшого дворца «О солей» — «Под солнцем» — на стене висела картина с купающимися нимфами. Поглаживая лежавшую на коленях пекинскую болонку, она поинтересовалась, почему ученый муж не явился к ней лично.
— Он что, сам не может рассказать мне, что у него?
Я оторвал взгляд от нимф и поглядел на нее с заискивающей улыбкой:
— Он неоднократно пытался, графиня, но вы его не принимали.
Удивление ее казалось искренним:
— Вот как? Что-то не припоминаю. Правда, в последнее время я была чрезвычайно занята, могла и забыть. Хорошо, доложите вы.
Я пустил в ход все свое красноречие. Объяснил ей замысел молодого ученого, все преимущества его проекта.
Она слушала внимательно, она была неглупа, эта графиня.
— А откуда мы возьмем деньги на лошадей и необходимый хозяйственный инвентарь?
Я промолчал, ибо ответ на этот вопрос должна была дать именно она.
— Я предвижу, во что это выльется, — проговорила она несколько погодя. — Придется сократить расходы на содержание конюшни, отложить постройку охотничьего домика, забыть о переустройстве парка. Нет, нет, мой милый, на это я никогда не подвигну графа.
Нимфы смотрели на меня с издевкой, однако я не сдавался.
— Но ведь это окупится… будущее страны…
— Будущее! — сказала она. — Что нам известно о нем! Он хоть хорош собой, этот ваш доктор, чтобы я могла представить его графу?
Чего нет, того нет.
— Он так же незаметен, как и я, — попытался я отшутиться, но сразу почувствовал, как ее интерес к разговору тут же улетучился.
— Хорошо. Мы все обдумаем, — бросила она свысока. — Посмотрим, что удастся сделать.
Сделать не удалось ничего. А моему другу только и осталось, что положить проект на самое дно дубового сундука, который он унаследовал от своих родителей. Эрнст Август не пожелал отказаться ни от охотничьего домика, ни от шикарного выезда, ни тем более от роскошного парка. В марте 1795 года, когда в вырытый позади дворца пруд пустили воду и по его зеркальной глади заскользили гондолы с графскими гостями, а в крестьянских домах истощились последние запасы, тут она и разразилась, наша революция.
В полдень 22 марта прошло заседание Гражданского совета Бирнбаха, на котором постановили, что «впредь так продолжаться не может! Долой насилие! Долой нищету!». После обеда подожгли дворец «О солей», а к вечеру сотни крестьян потянулись со всех сторон к графскому дворцу, чтобы призвать к ответу «гонителя правдолюбцев», как они называли Эрнста Августа.