Секретарь решил испробовать еще один слабенький довод, который, однако, на Штевицу не подействовал.
— Пан Штевица, — сказал он, — ведь у вас нечего есть, как же вы собираетесь оставаться здесь.
— Не твоя забота, — огрызнулся старик.
— Я пришлю вам сюда каких-нибудь продуктов, — предложил секретарь, — и хотя бы доктору позвольте войти.
— Подавись ими! И никого ко мне не присылай. Оставьте меня в покое, проваливайте с моего двора. Мне от вас ничего не надо, я сам о себе позабочусь!
Решетар ушел первым, за ним потянулись остальные.
— Что я могу сделать, — развел руками секретарь. — Его ничем не проймешь. Ничем не могу вам помочь, — обратился он к тем двоим из дома для престарелых. — И не знаю, кто вообще может вам помочь.
— Усыпить бы его, — проворчал шофер. — Только как, раз он ничего не хочет брать.
— Может, до завтра одумается, голод заставит. Поехали назад, тут мы только время теряем, — решил секретарь и пошел к машине.
Штевицев сын не походил на отца. В селе его, правда, никто не знал сколько-нибудь близко, но так можно было судить по рассказам его матери и сестры. После армии он не вернулся к родителям, уехал в Остраву и стал шахтером. Нашел себе там девушку, женился, и жена родила ему одну за другой трех дочерей.
С отцом при расставании он разругался. Может быть, поэтому за все годы, пока жил вдали от дома, ни разу не приезжал в село проведать родных. Его жена с детьми тоже не приезжала к старикам, и жители поселка считали, что семейство Штевицев состоит только из трех человек — сын от семьи откололся. В представлении людей и само его существование становилось сомнительным. Если когда и заговаривали о нем, то почти так, как говорят о чужих и давно умерших. Поскольку сын Штевицы пробыл в селе считанные дни, то и не успел запомниться ни хорошими, ни дурными поступками, в памяти сельчан не всплывало ни одного факта, связанного с его именем.
Сын не ездил домой, отец тоже не интересовался сыном. Но Штевицева старуха один или два раза в год выбиралась погостить к сыну и невестке. Натешится внучками и потом живет дома воспоминаниями о них до следующего визита.
Штевицева дочка выросла, прижилась в поселке и нашла себе подруг среди ровесниц. Ей удалось то, на что ее отцу было плевать, — удалось полностью слиться с остальными. Село стало считать ее своей. Правда, это случилось далеко не сразу, поначалу сверстники, под влиянием разговоров родителей, сторонились ее, не доверяли, а иной раз и устраивали ей какую-нибудь гадость.
Поведение отца бросало тень на всю семью, и прошел не один год, прежде чем сельчане пришли к выводу, что яблоко, бывает, от яблони и далеко падает.
После образования кооператива туда вступила и Штевицева дочка. Вместе с другими бабами и девушками она работала в растениеводческой бригаде.
В те годы Штевица ушел в тень. Когда национализировали мастерскую, не оставалось ничего другого, как найти работу и устраивать свою жизнь таким образом, какой никогда не был ему по душе: зарабатывать на хлеб честным трудом. В здешних местах репутация его была вконец испорчена, посему он уехал куда-то на север и там нашел какое-то занятие. Никто не знал толком, чем он, собственно, занимается. Мало кто видел в те годы Штевицу в поселке. К жене и дочери он приезжал погостить очень редко, да и то приезжал ночью, а потом затемно уезжал. В корчму не заглядывал, к соседям не заходил. И если был у своих, то целый день не показывался, сидел где-то в доме, соседи не видели его даже во дворе.
Шло время. Кооператив твердо встал на ноги, заработки в кооперативе росли. В селе появилось несколько новых домов, да и старые на глазах преображались.
Кооператив выстроил собственные помещения и стал специализироваться на разведении коров, телят, свиней и птицы. Хозяйственные пристройки в домах членов кооператива стали пустовать. Кооперативу эти помещения уже были не нужны, а у членов кооператива отпала надобность держать скотину. Постепенно люди начали переделывать бывшие конюшни и кладовые в жилые комнаты. Потом последовали и другие переустройства прежних хозяйских усадеб. Год от года в каждом доме что-то ремонтировали, перестраивали, переоборудовали, отделывали. Сперва завели водопровод, потом ванны, ватерклозеты. Былые маленькие оконца-щелочки заменяли трех-, четырехстворчатыми окнами, дома покрывались стойкой цветной облицовкой. Сначала один, а за ним и остальные убедились в преимуществах центрального отопления, вместо убогих заборов из колышков перед домами выстроились нарядные металлические изгороди и ворота. Во дворах проложили светлые бетонные дорожки, на задах, на месте прежних амбаров и других построек, возникали первые гаражи.