— Невеста, говоришь? — Соседка Йозефа стала серьезна. — Так, значит, ты женишь Йожо?
— Только никому не говори, а то Йожко рассердится, — тихо сказала Паулина.
— Конечно, не скажу, зачем же! — пообещала соседка.
Потом Паулина опять потеряла сознание, и Йозефа не знала, что делать. Она выбежала на дорогу — не идет ли «скорая помощь», — но «скорая» приехала только через час, когда Паулина в помощи уже не нуждалась.
— Сердце, — констатировал врач. — Сколько ей было лет? — спросил он у Йозефы, окаменевшей от зрелища нежданной смерти.
— Точно не скажу, — зашептала она, — Лет за шестьдесят, ну может, шестьдесят пять.
— Вы знаете, сердце такая штука… И моложе люда от него умирают. — Врач покачал головой и пошел мыть руки.
Йозеф пришел на почту только в четверг утром. До этого у него было по горло более срочных дел. В окошечке он спросил бланки для телеграмм, сел за столик и с минуту думал, что написать. Потом быстро заполнил два бланка.
Перед ним лежал еще один пустой. Над ним он размышлял дольше. Написал адрес тетки Маргиты, опять призадумался и наконец аккуратно вывел следующие слова:
«Мама умерла. Похороны в субботу. И барышню Цецилию с собой не привозите. Йозеф».
Он подал телеграммы в окошко, расплатился и покинул почту.
В пятницу вечером вдруг похолодало и пошел мелкий дождичек. Изнуренная долгим постом, иссохшая земля жадно впитывала влагу. Среди ночи дождик превратился в ливень, но земля продолжала вбирать в себя потоки воды, и луж на дороге не было.
Забрезжило субботнее утро. Свежее, умытое, зеленое. С самой весны не было такого утра. Деревья, кусты, цветы и травы разом ожили, и мир преобразился от их ярких красок, стал манящим и привлекательным.
Ирма проснулась немного позднее, чем было в ее привычках. Когда она встала и торопливо выбежала во двор, вдали за полями из-за тополей уже поднималось горячее солнце, а от поселка катился по направлению к городку первый, отправляющийся в половине шестого, поезд.
В изумлении глядела она вокруг. Окинула взглядом зеленый двор, и сад, и луг. Перевела его на акации, окаймляющие дорогу к соседним усадьбам. Проследила за ней до того места, где дорога переваливала за бровку холма и вливалась в шоссе — сейчас, она знала, блестящее, чисто вымытое дождем асфальтовое полотно, шоссе, на котором даже в этот ранний час было оживленно. По нему движутся грузовики из южных стран, доверху груженные фруктами и овощами, а им навстречу, в сторону теплого моря, бегут разноцветные колонны легковых автомобилей с туристами с северо-запада.
Женщина долго стояла неподвижно, впитывая перемену, происшедшую за ночь. Лицо ее помолодело в утренней свежести, и когда на нем появилась легкая тень лукавой усмешки, уже и темная одежда, так не идущая юности, не могла затмить исходящий от него свет благородной красоты.
Но Ирма вдруг очнулась от нахлынувшей на нее мечты. С растерянной и как бы извиняющейся улыбкой она наклонилась к ведрам, стоявшим на завалинке. Ведра напомнили ей об утренних обязанностях.
Она напоила скотину, открыла дверь курятника и выпустила птицу.
Гогочущие утки никак не хотели расходиться. Ирме пришлось пойти в кладовку, зачерпнуть миской зерна и рассыпать по двору.
Потом она вернулась в дом, разожгла плиту. Поставила на нее большой оцинкованный бак, налила в него воды. Надо было заняться стиркой.
Пока грелась вода, она успела прибрать в горнице и подмести перед домом.
Потом она подтащила к колодцу деревянное корыто. Возвращаясь на кухню за горячей водой, она заметила, что из соседнего дома кто-то вышел на дорогу.
Ирма вошла в кухню и тут же вернулась с ведром горячей воды.
Из-за акаций показался сосед Апро. В конце Ирминого сада он сошел с дороги на тропку, пересекавшую ничейный луг, и направился к железнодорожной линии.
Ирма вылила воду в корыто, распрямилась и смотрела, как сосед подходит к ветхому дощатому заборчику, отгораживающему ее двор от луга.
Апро на минуту заколебался, украдкой взглянул в сторону своего дома, потом все-таки остановился и сказал:
— Доброе утро.
— Доброе утро, — ответила Ирма, больше всего желая, чтобы сосед скорей пошел дальше, поскольку не сомневалась, что в соседней избе, прижавшись лицом к оконцу чулана (оно единственное выходило сюда), следит за ним ревнивая Илуша, истеричная супруга этого сорокапятилетнего добряка, не изменявшего ей даже в мыслях.
— Наконец-то дождь прошел.
— Да.
— Лило как из ведра, только и этого мало. Ну да, — он копнул землю носком ботинка, — даже на два пальца в глубину не прошло. Вечером опять бы ему пролить.