Но в отношениях с женщинами он был куда нерешительней, чем в торговых сделках и прочей работе. Его робость с годами даже возрастала, что, однако, не мешало многим женщинам и девицам заигрывать с ним. Успех Ирмы у Беньямина, явно оказываемые знаки расположения раздражали его поклонниц, вызывали зависть. Когда Ирма начала гулять с Йозефом, не менее трех дам тут же доложили об этом Беньямину — в расчете, что он почтит одну из них хотя бы кратковременным вниманием. Но Беньямину не было на роду написано дарить счастье нетерпеливым женщинам. Он принимал их слишком всерьез, в чем и заключалась трагедия. Его мечта о женщине была прочно соединена с мыслью об узах брака, и он не мог себе представить исполнение мечты без хомута на своей шее. Вместо того чтобы закрыть поплотнее двери, отпустить пару шуточек, налить вина в рюмочки и снять покрывало с софы, он только растерянно поблагодарил каждую доносчицу и уныло проводил до ворот.
Отец возился за домом возле курятника. Она пошла его позвать и мысленно давала себе зарок, что с Беньямином будет держаться холодно, сдержанно и не даст ему ни малейшего повода для надежды.
Когда она объявила отцу, кто к ним пожаловал, тот сделал удивленное лицо. Но Ирма сразу распознала притворство, предчувствие не обмануло ее.
Отец принес бутылку жженки, мужчины сели за стол.
Ирма варила обед и одновременно готовила новогоднее угощение. Краем уха слушала разговор, шедший за столом.
Вскоре отец осмелел и обратился к дочери:
— Присядь-ка с нами на минутку, а то нам скучно.
— У меня еще много дел, — отвечала она.
— Успеется…
Она сдвинула кастрюлю с супом на край плиты, вытерла тряпкой руки и присела рядом с отцом на край лавки.
Отец наполнил рюмки.
— Выпей и ты с нами, — подтолкнул он Ирму и подвинул к ней рюмку. Затем мужчины подняли свои рюмки и осушили залпом.
Ирма пригубила свою и отставила в сторону.
— Ну как, Беньямин, много у тебя еще вина? — спросил отец гостя.
— Да как обычно в такое время, — отвечал тот. — Перед праздниками кое-что разошлось. Покупатели были и местные, и из города. Каждый взял по бутыли, ну и убыло.
— Ну, если убыло в подвале, значит прибыло в кармане…
— Это точно, прибыло, — согласился Беньямин, поерзал на лавке, поглядел на Ирму и спросил; — Ну, а ты как поживаешь?
— Хорошо, — отвечала она. — Хорошо поживаю.
Отец наполнил рюмки.
— И ты выпей, — велел он дочери, — выдохнется, жалко добро.
Ирма отпила полрюмки и больше не могла.
— А как вы встречаете Новый год? — спросил Беньямин, глядя при этом не на дочь, а на старика.
— Дома, — поторопился тот с ответом. — Включим радио, и ладно будет.
— Вот и у меня в точности такой же Новый год, — сказал Беньямин.
С минуту все молчали, потом отец предложил:
— Может, ты к нам придешь? Вместе будет веселой. Правда, Ирма?
— По мне, — пробормотала она, — как хотите…
— Спасибо, — оживился Беньямин, — я с удовольствием, обязательно приду.
Еще не стемнело, а он уже опять явился. В каждой руке — пятилитровая бутыль, под мышкой — продолговатый сверток.
Поставил бутыли в угол, снял пальто. Одет он был тщательно, на ногах черные полуботинки. По снегу в таких ходить не очень-то удобно.
Он украдкой взглянул на себя в зеркало, пригладил рукой волосы, улыбнулся и подошел к Ирме.
— Прошу, — сказал он и протянул ей сверток, который держал под мышкой. — Маленький презент: вишня в шоколаде.