Отец ходил к Беньямину все чаще. Виноградарь отвечал на его визиты с такой же щедростью, так что почти все время был у Ирмы на глазах и она постепенно привыкала к нему. Беньямин переставал быть для нее лишь приятным развлечением.
От Йозефа не было ни слуху ни духу, и в ней нарастало равнодушие к недавней страсти, она утверждалась в мысли о фатальной предопределенности человеческого бытия и говорила себе: пусть свершится то, чему суждено свершиться.
Отец сиял от удовольствия, когда видел Ирму в обществе Беньямина, заветная его мечта была близка к осуществлению.
Когда однажды вечером виноградарь предложил ей руку и сердце, Ирма только потупила взор. Он истолковал это как согласие, и хотя она еще не приняла решения, все же никак не выразила и своего несогласия, и вид у нее был кроткий, покорный, словно она смирилась с судьбой, а может быть, даже была рада, что получит опору в мужчине, который будет принадлежать ей одной и больше никому!
Беньямин тут же начал спешные приготовления к помолвке, Ирма с трудом уговорила его не тратить слишком много денег — хватит, что потратится на свадьбу.
Несмотря на Ирмины протесты, на помолвку собралось много гостей. Беньямин любил похвастать своей щедростью. Благодарные гости разнесли весть о готовящейся свадьбе по округе быстрее, чем можно себе представить.
Беньямин подарил Ирме золотой перстенек с драгоценным камнем.
— Целое состояние! — сказал отец дочери, разглядывая перстень на другой день после обручения.
Стали готовиться к свадьбе. Беньямин торопил события; было решено устроить ее в конце мая.
Однажды, в начале весны, когда Ирме казалось, что она окончательно отрешилась от прошлого и с надеждой смотрит в будущее, в дом к Селецким пришла Ката.
Подружки поболтали, посмеялись, а потом Ката, будто невзначай, зашептала Ирме на ухо:
— Я была в магазине. А он подошел ко мне и спрашивал про тебя…
— Кто, Йозеф? — так же тихо спросила Ирма.
И будто молния ударила в нее при Катинах словах! Она вспыхнула, у нее закружилась голова. Она скорей села.
— А что ты ему сказала?
— Что ты помолвлена.
Вот теперь он про нее спрашивает, в ней заговорила злость, тут же уступившая место тоске и горю. Ирма со страхом вдруг поняла, что прошлое не умирает в человеке так просто, как ей казалось, что все это, боже мой, болит, как открытая рана.
— А что он сказал? — спросила она немного погодя.
— Ничего, а что ему говорить? — удивилась Ката.
— И правда, все было бы уже понапрасну! — сурово молвила Ирма и, перемогая тупую боль, продолжала в прежнем беспечном тоне прерванный разговор, причем так искусно, что Ката и не заметила притворства.
В старом родительском доме, стоявшем в глубине сада, Беньямин жил с матерью и теткой. Незадолго до окончания строительства нового дома обе старушки тихо скончались почти одновременно, и к моменту помолвки Беньямин жил в своем особнячке один.
Беньямину нравилось, как Ирма готовит. После обручения он прочно обосновался в ее кухне и хоть раз в день, а забегал к ней поесть горяченького.
Когда в винограднике прибавилось работы, помогать будущему зятю начал и старый Селецкий. Тогда Ирма стала носить им обед сама. При необходимости разогревала обед у Беньямина, и этим экономилась уйма времени.
Ирма привыкла ходить к Беньямину и когда отца там не было. Она прибирала в комнатах, работала в огороде, стряпала.
Но с того дня, как Ката упомянула про Йозефа, она с трудом выполняла эти обязанности. Хотя отец все время гонял ее к Беньямину, она подчинялась теперь с неохотой.
В начале мая Ирма мыла в особнячке окна. Беньямин был где-то во дворе, и она не услышала, как он вошел в дом. Она почувствовала только, что он обнял ее сзади, прижал к себе и тащит на постель.
— Оставь меня! — Она отталкивала его, но тщетно.
Он положил ее на постель, навалился и стаскивал с нее одежду.
— Ирма, Ирмушка, — бормотал он и при этом пыхтел, красный, задыхающийся от нетерпения.
— Перестань! Слышишь, перестань! — зашипела она, но он не слушал, еще сильнее прижал ее к себе и стягивал с нее блузку, так что разом вдруг отлетели все пуговицы, запрыгали по полу, раскатились по углам.
Хотя она отдалась ему еще раньше, вскоре после помолвки, она чувствовала теперь к нему все возрастающую неприязнь, которую не могла подавить.