— Выпьем еще? — спросил Йозеф, заметив дядюшкин пустой стакан. — Останетесь у меня ночевать, смело можете выпить, поезд вас не переедет. — Но дядюшку и не надо было уговаривать.
— Ладно, останусь; не пойду же я пешком до Виески.
Таким образом Йозеф обрел себе собутыльника на целую ночь.
Спать они легли на рассвете.
Йозеф проснулся от дядюшкиного покашливания. Открыв глаза, он увидел, что тот стоит в дверях, как бы размышляя, стоит ли будить хозяина или лучше уйти не попрощавшись.
— Вы уже встали? — Йозеф начал быстро одеваться.
— Я иду на поезд, к полудню буду дома.
— Обождите, приготовим что-нибудь поесть, — предложил Йозеф.
— Нет, есть я буду дома.
Йозеф обвел глазами комнату и, заметив на столе пустую бутылку, живо побежал в кладовую и принес полную.
— Хоть выпейте на дорожку.
— Налей, — согласился дядюшка. — А ты сам? — спросил он, видя, что Йозеф себе не наливает.
— Неохота…
— Ну, будь здоров! — Дядя опрокинул рюмку.
— Подождите, еще одну, для пары.
— Ладно, будь по-твоему!
Йозеф проводил дядю до ворот, пожелал ему счастливого пути и быстро пошел назад.
Из глубины двора доносился настойчивый визг поросенка, в курятнике кудахтали куры, утки в сетчатой загородке били крыльями в сетку, кролики лезли на стенки загонов, да еще пес завывал на цепи у забора, где Йозеф привязал его накануне утром из боязни, как бы он не покусал кого из приехавших на похороны.
Йозеф не знал, за что хвататься. Стоял посреди двора, заложив руки за спину и склонив голову под гнетом внезапных угрызений совести.
Потом собрался с силами и принялся наверстывать упущенное.
Когда, весь взмокший, он закончил работу, он с ужасом подумал о том, что то же самое ждет его вечером и утром, до работы, то же самое, и так день за днем ему придется разрываться на два фронта.
Нет, так дело не пойдет, соображал он. Нужно что-то придумать, не могу же я целые дни бегать вокруг дома.
Нескольких кур можно оставить, с ними хлопот немного, а вот уток надо продать. И кроликов тоже, надо избавиться от них как можно скорей, решил он. Свинку придется какое-то время кормить, сейчас не время забоя. До осени надо с ней продержаться, но потом баста! Собаку он оставит, обязательно оставит, она будет стеречь дом. Да, так он и сделает, мысленно уверял он себя и, довольный собой, вошел в кухню.
Болела голова, и он стал искать что-нибудь обезболивающее. Покопался в ящиках буфета, в тумбочках, шкафах и даже поискал на кухонной полке, но не нашел ничего, кроме подозрительных, никак не помеченных порошков, которые не рискнул принять.
И куда это мама положила, подумал он — и в ту же минуту пошатнулся от внезапно нахлынувшей внутренней боли. Нет, мать уже не ответит на его вопросы, сколько ни спрашивай. С того момента, когда в сроду днем его срочно вызвали с работы, он жил в непрестанном напряжении и спешке. Хлопоты, связанные с похоронами, притупили остроту чувств, его окружала какая-то пустота, он ходил, говорил, выполнял необходимые действия, но видел все это как в тумане, как бы в полусне. Только после поминок, когда дом опустел, он начал приходить в себя, и горе приобрело иной привкус, иную окраску, иную глубину, оно сжигало его как-то изнутри, требовало покорности. Вечер и ночь, проведенные с дядюшкой Венделом за бутылкой, перебили пронзительную тоску, и ненадолго Йозеф снова впал в апатию.
Теперь, когда он остался совсем один, да к тому же еще протрезвел, в нем опять отозвалась боль, и она показалась Йозефу еще острей и пронзительней.
Он разделся до пояса, основательно вымылся холодной водой. Обтерся полотенцем, достал из шкафа чистую рубашку, надел и, одетый, лег в кухне на диван.
Припомнился вчерашний разговор с теткой Маргитой, и ему было неприятно думать, как резко и без околичностей он отказался от продолжения знакомства с девушкой из Горняков. Но он не жалел о сделанном. Он жалел лишь о том, что тетка уехала домой в гневе.
Потом за фигурой тетки Маргиты, за туманным образом незнакомой барышни Цецилии, за пеленой мучительной внутренней боли и скорби по матери засиял лучистый взгляд другой женщины.