Ее глаза смотрели на него из группы людей, стоявших под старой грушей. Он поймал ее взгляд и обрадовался этому взгляду. И потом, когда женщина протянула ему руку, она сразу показалась ему близкой, такой близкой и родной, что он подумал: нет, невозможно, неправильно, неправедно позволить ей уйти, кануть в забвение…
Да, она была близкой даже после всех лет, отделявших его от давних дней беззаботности. Она по-прежнему составляла частицу его внутреннего мира, была ему родная, да, родная. Время не погасило теплый гармонический аккорд. Он звучал все так же, может, чуть слабей, но вполне уловимо. Над дедовскими могилами, над обидами и изменами, над жестокостями и оскорблениями, подлостью и отчуждением плыл мягкий, но настойчивый звук, отзываясь в них сходной мелодией.
Внезапная тень набежала на окно, в кухне потемнело. Где-то во дворе ветер хлопнул окопной створкой о раму, зазвенело стекло. В открытую дверь было слышно, как шумит крона ореха.
Йозеф быстро встал и вышел наружу.
С юго-востока ветер гнал на поселок черные тучи, поднимал пыль, гнул ветви. Небо вдали уже прорезали молнии.
Он вернулся в дом, позакрывал окна и опять пошел во двор.
Облака спустились совсем низко к земле, сверкнула ослепительная вспышка, дом задрожал. Где-то рядом молния ударила в землю.
Йозеф невольно пригнулся и окинул взглядом двор — все ли цело.
Кур не было видно, наверное, спрятались в курятнике. Утки же спокойно прохаживались враскачку по двору, с любопытством вытягивая шеи.
Упали первые капли, ветер стих, потом вновь заревел со страшной силой, и хлынул дождь.
Йозеф вошел в дом и затворил входную дверь. Стоя у окна, он через стекло, по которому стекали водяные потоки, наблюдал беснование стихий.
Деревья сгибались под буйными порывами ветра, ветки ломались с треском. Фрукты сыпались на землю, в огороде ветром смяло перцы и помидоры, поломало стебли и дождем вбило в землю.
Он больше не мог смотреть на это стихийное бедствие, повернулся спиной к окну и ушел в кухню.
Йозеф не раз размышлял над тем, почему той зимой, когда старый Селецкий встретил его на дорожке у линии, он не вел себя решительнее и не схватился с ним всерьез.
Почему он поддался на речи старика? Может, был слишком молод, чтобы принимать жизненно важные решения? Или не хватило ему целеустремленности, зрелости? Или был он взбалмошным парнишкой, который легко вспыхивает, но так же легко смиряется с неудачей и устремляется к новым приключениям?
Нет, все было не так. Просто он тоже жил в атмосфере взаимного недоверия, которая искони пропитывала жизнь этих мест. Он дышал этим воздухом с колыбели, как дышала им Ирма. И когда росток взаимного чувства проклюнулся в них, вместе с ним проросло и семечко сомнения в его благополучном исходе. Уже тогда они были внутренне готовы к разрыву, допускали его возможность.
Они не ринулись очертя голову против всех, не поверили в силу своей любви, а значит, не были достойны ее осуществления.
Гроза удалилась на запад, но тихий частый дождик не переставал.
Он шел с работы домой и не собирался заходить в трактир. Его затащил туда приятель, Эдо Рачко.
В углу сидела знакомая компания. Вновь вошедших встретили бурно, не успели сесть за стол, как перед ними появились полные кружки.
Сначала Йозеф остерегался пить водку, он прихлебывал пиво и слушал обычные речи, давно ему знакомые. Он не первый раз сидел среди мужиков, в трактир он захаживал с юных лет. Правда, мать не очень это поощряла, но и не препятствовала, чтобы люди не обижались. Ведь в трактир ходили все мужики, кроме двух-трех чудиков, которых никто уже и не держал за нормальных. Да и вообще, куда податься человеку вечерами, если не хочешь дремать у экрана телевизора? Трактир был тем местом, где человек мог высказаться, излить свою душу, получить отпущение грехов, узнать новости, набраться сил для противодействия будущим обидам, развлечься, а иногда и забыться, потому что забвение тоже необходимо для продолжения жизни.
Да, пусть говорят, что хотят, а трактир — это не просто корчма, куда люди ходят, чтобы нажраться, подраться, побить посуду или поругать правительство.
Йозеф напивался редко, обычно он знал, когда остановиться, и вовремя обуздывал желание пропустить еще стаканчик. Если иной раз и случалось ему хватить лишнего, об этом мало кто догадывался: пьяный он был еще более тихим, чем трезвый, и незаметно убирался из трактира, а дома заваливался спать.
Раньше он наведывался в трактир раза два-три в неделю. А вот теперь, с похорон матери, кончалась третья неделя, а он не заходил сюда ни разу.