— Серьезно? — спросила она.
— Абсолютно.
— А почему ты втихую распродаешь свое имущество? — Она выбросила свой главный козырь.
— Так ты и это знаешь?
— Знаю, — улыбнулась она. — Это я тоже узнала на станции.
— Я продал только птицу, свинью и кроликов, но, пожалуй, продам и дом с садом, — сказал он со злостью. — Сыт по горло этой слежкой, — добавил он.
— Значит, все-таки продал.
— Конечно! А когда мне заниматься хозяйством? У меня нет времени бегать вокруг уток и курей, на кой они мне, проще купить кусок мяса в лавке.
— Так только поэтому? — сказала она и улыбнулась.
— А ты подумала, я хочу отсюда смыться и тебе напоследок пакость сделать? Так ты думала?
— Нет, — возражала она.
— Признайся, — настаивал он. — Ты сомневалась во мне, опять поддалась на пересуды.
Она молчала, и он тоже умолк.
Потом, снова к ней повернувшись, гневно закричал:
— Но сегодня это никому не удастся! Я не позволю, чтобы мне отравляли душу и мысли! И тебе их никто отравлять больше не будет. Пусть все идут к черту, это наша жизнь, и пусть нам не указывают, как ее прожить, где и с кем!
Он дрожал от волнения, сигарета прыгала в пальцах, когда он закуривал. Два-три раза затянулся дымом и немного спокойнее продолжал:
— Не будут же люди вечно сталкиваться лбами, как бараны. Кому от этого польза? Кому-то, может быть, но уж точно не нам. На нашей ненависти спокон веку грели руки те, кому неохота работать. — Он опять на минуту замолчал, затянулся и добавил: — Нас двоих уже никто не втянет в эту игру. Говори же, ну что ты молчишь, ты согласна со мной или нет?
Он бросил недокуренную сигарету в песок, придвинулся ближе к Ирме, крепко взял ее за руки. Несколько мгновений смотрел ей в глаза, потом рывком притянул к себе и стал целовать ее губы, глаза, шею, гладил волосы, крепко прижал к себе и что-то шептал на ухо.
Они соскользнули с дерева на песок, она вздохнула и тоже обняла его. Потом он еще долго целовал ее, долго и нежно, а она закрывала глаза, как когда-то, и шептала:
— Я во всем тебе верю, и мне уже все равно, правду ты говоришь или нет.
Наступила осень, длинная и солнечная. Ранним утром плыли над поселком туманы, но солнце играючи съедало их без остатка.
С полей и огородов поочередно исчезли картофель, кукуруза, поздние овощи, свекла; край постепенно углублялся в землю. Вместо зарослей кукурузы в полях чернела свежая пашня, равнина стала еще более ровной.
И листва последовательно желтела, бурела, краснела, но еще держалась на ветвях. Утренние морозцы наведывались пока в места более северные и не спускались в приречные низины.
Из армии возвращались домой демобилизованные ребята, несколько дней они сидели в корчмах, пили с пенсионерами пиво и водку, но вскоре им это надоедало и они устраивались на работу.
Глубокие сельские дворы заполнили тучные стада домашней птицы. В хлевах сидели две, а то и три задыхающиеся от собственного веса гусыни или утки. Изнемогающие хозяйки впихивали им в глотки вареную кукурузу и сердились, когда во время кормежки какая-нибудь мерзавка их щипала, однако упорно каждое утро и каждый вечер повторяли известную процедуру, пока откормленная будущая жертва людских желудков не оказывалась в печи.
У Ирмы тоже прибавилось хлопот. Как и в прошлые годы, она постепенно продавала Фердишке откормленных уток. За сезон их бывало штук двадцать. Перекупщица, Конечно, хорошо на них зарабатывала, потому что все время нажимала на Ирму, требуя расширения производства. Следует признать, что Ирма тоже получала за своих уток хорошие деньги, да ведь и работа с ними незавидная, нет тебе ни праздников, ни воскресений.
За годы одиночества Ирма всего несколько раз зажарила утку для себя. Не из скупости, вовсе нет, просто целая утка для нее одной была слишком велика, за день-два ее не съешь, а холодильника в ее доме не было. Так что потом не оставалось ничего иного, как угощать утятиной пса.
Но со второго воскресенья сентября Ирме не грозила опасность, что ее жареные утки испортятся в кладовке. В субботу и в воскресенье она стряпала и для Йозефа, у которого вдруг появился страшный аппетит.
Теперь они не делали тайны из своих отношений. Йозеф приезжал в Ветерный засветло, обычно на велосипеде, дорогой под акациями, и соседи могли основательно его рассмотреть. Он и на неделе навещал Ирму раза два-три, а субботы и воскресенья они проводили вместе обязательно.
И Каро быстро привык к Йозефу; когда тот приехал в Ветерный третий раз, пес уже не залаял на него, а подбежал и вилял хвостом до тех пор, пока Йозеф не догадался погладить его. Пес будто чувствовал, какие серьезные дела происходят между его хозяйкой и пришельцем.