— Дождешься их, после дождичка в четверг, — сказал сын.
— Летось не могли приехать, сам знаешь, — заступалась мать.
Сын не стал перечить и побрел на загуменье.
А вечером весь дом благоухал свежим хлебом.
Яно резал ломтиками домашнее сало. Хлеб можно было и не резать, он просто таял во рту, корку одолел бы даже беззубый старец. Каравай убывал на глазах.
— Смотри не подавись, — сказал отец сыну и тоже отрезал себе ломоть.
Сын ответил улыбкой.
— Видал нашу кукурузу? — спросил отец.
Сын отрицательно покачал головой.
— Сколько початков поломали! Не успеет созреть, останутся одни стебли, — сокрушался отец.
— Цыгане воруют, початки уже можно варить, — задумчиво сказал сын. — Надо бы их подкараулить.
— Я ходил глянуть и на Штефанову, похоже, у него не воруют.
— Наша у самой дороги, рвать сподручно. Надо бы отвадить этих черномазых, — сказал сын.
— Хорошо бы, да только цыган нынче тоже барином стал. Пойдет нажалуется, нам же и нагорит. Надо сеять кукурузу на другом участке, не у всех на виду, — рассуждал отец.
— Подстеречь их — и баста, — настаивал сын. — Пускай жалуются, пускай ходят…
— Гляди-ка, ты боялся, что не съесть, а одну буханку почти прикончили, — заметила мать.
— А сама почему не ужинаешь? — спросил отец.
— Желудок опять побаливает, маринованный огурец съела, наверно с этого.
— Надо бы тебе доктору показаться, — сказал сын.
— Вот еще, стану я по докторам разъезжать, дома дел невпроворот. Завтра собью масло, чтоб свеженькое было к их приезду.
— Верно, верно, — поддакивал отец.
Яно закурил. Часы тихонько тикали. Вдруг распахнулась дверца над циферблатом, высунули головы кукушки, закуковали. Пробило восемь часов.
Яно спал в задней комнате, которая использовалась и под зерно. Под окном груда ячменя, на другой половине гора ржи, отделенной от ячменя досками. В свободном углу железная кровать, в ногах стул с резной спинкой. На стул Яно складывал одежду на ночь.
Отец разбудил сына еще затемно.
— Запрягай, матери плохо!
Сын оделся, обул на босу ногу тяжелые солдатские ботинки и прошел в кухню. Через приоткрытую дверь в передней он услыхал стоны матери и приглушенный голос соседки.
Яно зажег фонарь и вышел во двор. У ног стал тереться кот, Яно погладил его, кот замурлыкал. Кони еще дремали. Яно снял со стены хомуты и вынес на двор. Богатые хомуты! Из настоящей кожи, набиты соломой, внутри обшиты барсучьим мехом, чтоб не волгли, поверху украшены медными бляшками. Яно навалил на телегу сухой соломы, сверху расстелил одеяло. Толстое солдатское одеяло на подкладке из непромокаемого брезента. Яно запряг лошадей и подкатил к дверям кухни.
Отец вынес мать на руках, осторожно уложил в телегу.
Соседка крестила мать и все повторяла одно и то же:
— Яно, гони быстрее. Яно, гони быстрее.
— Езжай прямо в больницу, — сказал отец и отворил ворота.
Телега тряслась по проселку. Яно страдальчески оглядывался на мать, по этой плохой дороге ему было бы во сто раз легче перенести телегу на себе. Наконец лошади вышли на шоссе. Яно отер пот с лица и тряхнул вожжами. Кони пустились рысью. Мать тихонько стонала.
Впереди обозначились силуэты тополей. Сразу за ними канал. На другом берегу канала чернели лачуги цыган. Обычно перед такой лачугой дымился костер, дородная цыганка курила трубку и шипела на ребятню. Цыганята верещали на пажити, а завидев на дороге телегу, бежали к ней и дразнили белолицых, высовывая им язык. В теплую погоду цыганята барахтались в воде на канале и тогда выставляли проезжающим голый зад. Иной раз какой-нибудь возница хватал кнут, спрыгивал в канаву и хлестал кнутом кого ни попадя. Но исполнители столь своеобразного приветствия тоже не мешкали, и потому расплачиваться, как правило, приходилось какому-нибудь кривоногому бедолаге, который грелся неподалеку на траве. Если возница чересчур входил в раж, на сцену выступала дородная цыганка. Она швыряла в мужика старые горшки, которых у костра всегда валялось великое множество, а если и это не помогало, пускала в ход такое эффективное оружие, перед которым капитулировал и храбрейший из храбрецов. Поворачивалась задом и задирала юбку!
Телега переехала через мост. Костры не дымились, цыгане спали. В темноте раздался лай, и тотчас за телегой ринулись тощие собаки, принялись бросаться на борта телеги, норовя дорваться и до лошадей.
Кони прибавили ходу, перешли в галоп. Яно хлестал кнутом по собачьим головам. Собаки взвизгивали от ярости, впиваясь клыками в ременный кнут.