(Сумеречный омут, тени, какое-то мелькание, бесшумные всплески плавников, ивы словно стоят на коленях — так искорежены стволы, мокрые лохмы ветвей без листвы, удивленный зрачок, на песке отпечатки двух колен — на глубине двух метров, там, где живут рыбы.)
Вдруг слышу — шаги. Кто-то приближался к мосту. Я повернул голову и вижу — дедушка!
— Вы куда, куда, деда?
— Да так.
— И с чемоданом?
— Почему бы и нет?
— Тетя написала, что вы больны.
— А, это ты? — Он наконец узнал меня. — Откуда ты взялся?
— Иду вас навестить.
— Вот те на.
— А вы куда направляетесь?
— Не выдавай меня!
— Не выдам.
— Туда, — сказал дедушка и показал рукой на юго-запад.
— Понимаю, — кивнул я.
— Каждую весну ходил, почему бы не сходить и теперь? Шагается мне легко, не задыхаюсь, чувствую себя хорошо, — сказал дедушка и пристально посмотрел на меня. — Ну, погляди, разве я задыхаюсь? Ведь правда нет?
— Нет, — ответил я. — Вы шагаете, как юноша. А что говорит врач?
— Останешься на праздники? — спросил дедушка, не отвечая на мой вопрос.
— Утром поеду обратно.
— Мог бы и задержаться.
— Нет, лучше поеду, — ответил я.
— Почему не хочешь остаться? Скажи мне честно. Почему никто не хочет пробыть здесь даже двух дней? Янко приехал из Чехии, переночевал и уехал. Милан не остался даже ночевать: утром пришел, вечером ушел. И Камил тоже. И все так, что дети, что внуки, придут и тут же обратно. Скажи мне, почему, — допытывался дедушка, а я опасался сказать ему правду. — Ну, говори! Чего боишься?
— Наверное, у всех много работы. Ведь теперь повсюду темпы да темпы. Времени у людей все меньше и меньше, — говорил я, скрывая подлинную причину.
— Ты думаешь, я слепой? — рассердился дед. — Меня ты не обманешь. Я прекрасно знаю, почему никто не хочет остаться здесь. Ты мне зубы не заговаривай!
— Времени мало, а хочется все успеть, — гнул я свое. — Другой причины нет.
— Я-то знаю, где собака зарыта, да хочу это услышать от тебя, — сердился дедушка.
— И зачем утруждать людей, когда сегодня забот у каждого и так по горло, — продолжал я.
— Мальчик мой, ты пришел ко мне, — сказал дедушка. — Слышишь, ты пришел ко мне. Ты — мой гость и помни это. — Дедушка знал, о чем шла речь.
— Разумеется, я пришел к вам, К кому бы еще я мог прийти? Не к ним же.
— Ну, вот и останься, — твердо сказал дед и сердито посмотрел куда-то в сторону.
— Да вы ведь знаете, как оно бывает. Приближаются праздники, не вернись я домой, скандал выйдет. Попробуй потом, объясни жене. Она варит, печет, ждет меня. А что я ей скажу, если не вернусь вовремя? — отговаривался я совершенно искренне.
— Пошли ей телеграмму. Пусть и она приедет, — не поддавался на мои увещевания дед.
— Если бы я позвал ее, она, верно, поехала бы со мной. А теперь писать уже поздно, знаете ведь, как это бывает перед пасхой. В следующий раз мы заявимся вместе и будем жить, пока вы нас не выгоните, — сказал я весело и решил, что именно так и сделаю.
— В следующий раз… в следующий раз, — с упреком повторял дедушка. — Кто знает, будет ли еще следующий раз?.. Ну ладно, я вернусь, — сказал дедушка и сунул мне свой чемоданчик. — Если нас кто встретит, скажи, что это твой. Его еще никто не видел.
Я кивнул.
Дедушка глядел на юго-запад. Я посмотрел в ту же сторону. Увидел островерхую крышу костела, берег за костелом и на берегу кладбище. За кладбищем — поля, рощи, потом снова деревня, в ней — костел, кладбище… Поля, рощи, деревни, костелы, кладбища.
Дедушка смотрел на юго-запад, но костела, скорее всего, и не видел.
— Там уже сеют яровые. Может, уже и отсеялись: на прошлой неделе распогодилось, — начал снова дедушка. — А озимые там, гоп-гоп и по колено. Помнишь, как ты свалился под вал? До сих пор не пойму, как ты жив остался и невредим, — предался воспоминаниям дед.
— Просто валом меня, наверно, подталкивало вперед и потом отбросило в сторону, а вовсе не переехало, — сказал я и тоже вспомнил о весенних работах, о поле, о нашей равнине.
— А мне кажется, переехал. Ондриш сам видел, я же помню его: стоит бледный, в углу рта погасшая сигарета, показывает на нашу полосу и едва губами шевелит: «Переехало, ей-богу его переехало!» А ты уже выбрался и шагаешь как ни в чем не бывало, держишь вожжи и украдкой через плечо посматриваешь по сторонам, не заметил ли кто. Ондриш все сам видел, так что ты помалкивай, — доказывал дедушка.
— Да он ошибся.
— А вот и нет.
— Может, он тогда выпивши был, — сказал я.
— Выпить-то он мог, да зрение еще не успел потерять.