Он немного подождал, потом подергал ручку, потом начал колотить в дверь кулаком.
— Открой! Слышишь, открой! — кричал он, охваченный недобрым предчувствием.
Он подбежал к окну и пытался заглянуть внутрь, но через грязные стекла ничего не было видно. Он попытался плечом высадить дверь. Но дверь была старая — работа умелых мастеров — и не поддалась.
Вендел метался как обезумевший. Из его горла вырывались какие-то нечленораздельные выкрики, вразумительно он выкрикивал только Ольгино имя. Вдруг он вспомнил, что в доме есть еще одна дверь со стороны фруктового сада. Он обежал дом, перелез через низкий заборчик и кинулся к дверям. Но и здесь было заперто.
Тут его взгляд упал на следы на снегу. Это были те же самые следы, что и во дворе, только вели они не в дом, а из дому, тянулись по саду и терялись в ближайших кустах.
Хотя и с первого взгляда все было ясно, Вендел сначала ничего не понял. Он повторял: «Она вошла в дом через одну дверь, а вышла через другую. Мы разминулись». Он был убежден: Ольга нетерпеливо поджидает его в кухне.
Он пустился по Ольгиным следам. Пока следы вели через кустарник, он еще мог тешить себя обманчивой надеждой. Но когда Вендел вышел на открытое место и перед ним раскинулись бескрайние заснеженные поля, он понял все. Сплошную белизну полей делили надвое маленькие человеческие следы. Человек, который их оставил, шел прямо к намеченной цели, не топтался на месте. Да, следы на снегу вели к далеким городам на севере, огибая стороной дом Вендела.
Перевод Н. Васильевой.
ЗАГАДОЧНЫЙ СОН КЛЕМАНА
Клеманов брат Штефан умер зимой. На похороны Клеман не пошел. Неожиданно ударили сильные морозы, разбушевалась пурга. Снег сыпал днем и ночью, навалило его целые горы; пробиваясь по снежным туннелям, машины на дорогах обдирали борта.
Как это бывало в прежние годы, зима и теперь застала всех врасплох. Железнодорожники выбивались из сил, но и это не помогало. Человек, которому доводилось путешествовать в те поры, и знать ничего не знал, когда и куда отвезет его поезд. Пассажиры просиживали в залах ожидания, вслушивались в голос станционного репродуктора, который не переставая отдавал служебные распоряжения («Такой-то, явитесь туда-то!», «Такой-то, вызовите такие-то номера!»).
А включив транзисторы, пассажиры узнавали, что положение все еще остается серьезным, что снова засыпало снегом какой-нибудь путь. Только прогноз погоды вселял в души людей надежду. У диктора перехватило голос, когда он сообщил, что самое худшее, пожалуй, позади, потому что с юга-запада над нашей землей движется поток теплого воздуха. Люди вздохнули с облегчением. Никто ведь тогда и предположить не мог, что в результате оттепели в горах начнутся снежные обвалы.
Клеман лежал на постели в натопленной комнате. На столе стояла бутыль вина, буфет ломился от еды. Можно было спокойно передохнуть. В то время и пришел почтальон, принес телеграмму. У Клемана хватило ума не отправиться в дорогу по этакой непогоде. «Похоронить его они и так похоронят, — сказал он, вертя телеграмму в руках. — Я же ему все равно не помогу», — мысленно успокоил он себя, но на душе, однако, было тягостно, что с братом не простился.
Позднее, когда потеплело, стихийное бедствие мало-помалу забылось. Если о снегопадах кто и вспоминал, то лишь затем, чтоб усомниться в серьезности тогдашней ситуации. Из памяти людей довольно быстро улетучилось ощущение неуверенности и напряженности тех дней. На пороге весны выглядело это уже далеким и нереальным. Ну а в мае никто о таких глупостях почти и не помнил.
Иначе переживал случившееся Клеман, Он корил себя за боязливость, не мог понять, отчего так легко поддался зимой на собственные уговоры. День за днем думал он о своей провинности перед братом, неудивительно, что подобные мысли преследовали его и по ночам. Каждую ночь одолевал его один и тот же сон. Нельзя сказать, чтобы сон этот повторялся во всем, но неизменно оказывалось так, что снилось Клеману кладбище. Представлялся ему один и тот же высокий бугор свежей глины, острый гребень могилы без креста. Могила была в углу кладбища, вблизи акациевых зарослей, там, где всегда прохладно и сыро и полно комаров.
Еще немного — и он поверил бы сну. Пробуждаясь, всякий раз жалел брата, думал о его позоре. «Надо было мне пойти на похороны. Не допустил бы я, чтобы закопали его под забором», — говорил Клеман в такие минуты.
Потом, однако, убедил себя, что сон есть только сон, что в действительности все могло быть по-другому. Потерпел до мая, дождался пенсии, на следующий день сел в поезд и отправился проверить, как на самом деле обстоят дела.