Мария поднимается на небольшую галерею, проходит мимо первой квартиры, которая уже больше года пустует. С того времени, как она поселилась в этом доме, в первой квартире сменилось множество жильцов. Последним здесь жил чудак Карасевич. Сначала Мария не могла привыкнуть к странному соседу, который неделями не произносил ни слова, в ответ на приветствие только молча кивал головой, тут же устремлялся на улицу, в город, и потом целый день в доме не показывался. Да, как и в любом другом городе на свете, и в этом испокон веку не переводились свои чудаки. В одни времена по улицам бродил один-единственный чудак, в другие же, неведомо почему, чудаков было хоть пруд пруди, и городские жители могли потешаться над целой оравой чудаков сразу. Но даже когда их было много, всегда какой-нибудь один превосходил по части чудачеств всех прочих.
Карасевич долгое время принадлежал к подавляющему большинству почтенных граждан города. И лишь на склоне лет очутился среди тех, кто чем-либо отличается от большинства, а посему и слывет если не полоумным, то по крайней мере чудаком. В Карасевиче людей коробило лишь то, что после скоропостижной смерти своей жены, худосочной польской еврейки, которая так и не научилась говорить по-словацки, он совершенно опустился. Не подстригал волосы, не брился, и в стужу, и в жару его вечно видели в одном и том же черном суконном пальто до пят. Карасевич никогда не отличался разговорчивостью, только прежде это мало кому бросалось в глаза. Когда же он стал привлекать внимание своим внешним видом, тогда и его немногословие начали считать одним из проявлений чудачества.
С раннего утра он маячил на улицах старого города. Простоволосый, он шагал из переулка в переулок, долгополое черное пальто путалось в ногах, мешая ходьбе, но он этого не замечал. Шел и шел вперед, бродил по городу с развевающейся гривой седых, до плеч волос. По нескольку раз проходил по одним и тем же местам, озираясь кругом, словно кого-то искал и не мог найти.
Притомившись, он выходил из узких улочек на площадь, останавливался перед костелом и, прижмурив глаза, наблюдал за происходящим вокруг.
На площади всегда царило оживление. С грузовых машин рабочие сгружали ящики с товарами, перед зданием городской библиотеки болельщики горячо обсуждали неудачи своей футбольной команды, подметальщики вовсю орудовали метлами, сметая мусор в кучи, со станции трусцой спешили деревенские бабы в широких сборчатых юбках и на площади разбредались по магазинам.
Карасевич молча созерцал все это, долго стоял и смотрел в одну точку, потом вдруг спохватывался, быстрым шагом пересекал площадь и, подхлестываемый снедающим его беспокойством, снова пускался кружить по улицам.
Со временем Мария привыкла к странности Карасевича. И если иной раз утром сталкивалась и заговаривала с ним на улице, то даже удостаивалась ответа.
На улице Карасевич был не такой нелюдим, хотя случалось, что во время разговора с Марией ни с того ни с сего замолкал на полуслове и без всяких объяснений, не попрощавшись, в одну секунду утратив ко всему интерес, вдруг поворачивался к ней спиной и уходил прочь.
Старый чудак умер год назад, и с тех пор эта квартира пустует. В следующей живет одна Мария, а сапожник Кршка, на сегодняшний день второй и последний обитатель дома номер тринадцать, занимает подвальную комнату под лестницей.
В конце галереи Мария останавливается, перехватывает сумку другой рукой, нагибается, вытаскивает из-под рогожки ключ, отпирает дверь и входит в кухню.
Она подходит к столу, выкладывает продукты из сумки и садится на стул. В ту же минуту опять раздается скрип ступенек, и следом за тем в кухонных дверях возникает сосед Кршка.
Сапожник здоровается:
— Добрый день, Марушка, — и, не дожидаясь приглашения, садится на стул у плиты.
Мария молча кивает вместо приветствия и только тогда возвращается к действительности (она все еще думала о Карасевиче).
— Я тебе молоко принесла. — Она показывает на белый пакет на столе.
— Две кроны?
— Две.
Сапожник вынимает из кармана затрепанный кошелек, негнущимися пальцами вытаскивает оттуда мелочь и отсчитывает две кроны. Потом встает, относит деньги на стол и опять возвращается к плите.
— Надела толстую кофту и все равно дрожу от холода. По утрам становится свежо.
— Да ведь осень на дворе, — отзывается сосед.
— Скоро надо будет топить.
— И не говори. — Кршка мрачнеет. Мысленно он уже представляет себе всю эту канитель с отоплением.