— А кстати, где же дядя? — спросил я.
— Пошел в деревню кой-чего купить, — ответила она, ткнув рукой куда-то позади себя, и снова принялась потчевать меня.
Маргита выросла в доме дядюшки. Она была самой младшей из его сестер, но разница без малого в двадцать лет многих обманывала: казалось, что это отец с дочерью, а не брат с сестрой. Она была маленького роста, щупленькая, одна кожа да кости, и даже в шестьдесят больше смахивала на подростка, чем на взрослую женщину. Она хромала от рождения, должно быть, потому и не вышла замуж.
Я жевал хлеб с салом и смотрел в никуда. Потом встал, поблагодарил за угощенье и попросил у Маргиты ключ от дедова дома.
Она подошла к шкафчику, выудила со дна какой-то жестянки ключ и молча подала мне.
— Пойду отнесу чемодан, — сказал я.
— А ты надолго приехал? — спросила она, и в ее голосе, помимо удивления, прозвучала тайная, хотя и плохо скрываемая радость.
— Может быть, надолго. Потом расскажу. — Я взял ключ и вышел во двор. А она осталась на кухне в полном недоумении.
Через дыру в заборе я проник в огород и направился к дедову дому. Огород совсем не выглядел заброшенным, из года в год дядя его обрабатывал. Он сажал картошку, капусту, кукурузу и всякую зелень. Нынешний урожай уже находился в кладовке, и о нем напоминали лишь засохшие кукурузные стебли. Рядом с домом и у забора был малинник. Кусты разрослись, и я с большим трудом продрался сквозь них к дверям.
Дом пришел в ветхость. Штукатурка на стенах облупилась, кое-где она отваливалась целыми пластами. Сточные трубы такого же рыжего цвета, как хвост у лисы, были местами совсем изъедены ржавчиной. Дом требовал ухода. Хотя дядя и подлатал, что смог, этого было явно недостаточно, пришла пора основательно раскошелиться на ремонт.
Я отпер дверь и вошел внутрь. И очутился в неуютном полумраке. Длинным неосвещенным коридором я добрел до кухни и распахнул настежь двери. Тотчас полумрак в коридоре рассеялся, дом ожил и посветлел. И все это сделало солнце. Оно глядело в кухонное окно, и утренние лучи его заливали все помещение. Я распахнул окна и осмотрел остальные комнаты. Внутри дом был в хорошем состоянии. Видно было, что сюда регулярно заходят проветривать, подметать, вытирать пыль, мыть окна.
Я произвел смотр оставшейся в доме мебели. Ее было немного. В кухне стояла складная кровать, но без матраса. В большой комнате я обнаружил комод со множеством выдвижных ящичков. Я принялся выдвигать их один за другим и в каждом находил какую-нибудь мелочь. И каждая из этих мелочей, даже просто хлам, о чем-то мне напоминала.
К примеру, в верхнем ящичке мне попалась большая красная пуговица. Я сразу узнал ее. Такие пуговицы были на жакете у тети Амалии, той самой, что умерла от чахотки в первые послевоенные годы.
В лютый мороз дед повез свою младшую и самую любимую дочь к доктору, и, когда он снял ее с телеги, задыхавшуюся в приступе мучительного, неудержимого кашля, и понес на руках в приемную, тетя Амалия, вся посиневшая от холода, вдруг улыбнулась и блаженно вздохнула. Дед спросил: «Амалюшка, тебе лучше?» Она кивнула и прикрыла глаза. В приемной дед уложил ее в глубокое кресло и пошел за врачом, который как раз принялся за вкусный обед на другой половине дома. Когда немного погодя дед вернулся в приемную, дочь тихонько ждала, свернувшись в кресло в той же самой позе, в какой он ее оставил. «Амалюшка, доктор сейчас придет, — сказал дед и снова спросил, как незадолго перед этим: — Тебе лучше?» Но дочь не ответила, тогда он пристальнее всмотрелся в ее лицо и с ужасом обнаружил, что на его меньшую снизошел вечный покой. Когда после в дверях приемной появился жующий на ходу доктор, дед стянул малахай с головы и тихо пробормотал: «Не извольте беспокоиться, ей уже лучше, пан доктор».
В следующем ящичке тоже какая-то мелочь. Ремень, служивший деду для правки бритвы, — ныне ненужная, забытая вещь, а тогда нечто необыкновенное, чудо из чудес. Таинство свершалось один-два раза в неделю и протекало всегда одинаково. Дед вешал ремень на крючок и плавными, протяжными движениями принимался водить бритвой по туго натянутому ремню до тех пор, пока она не становилась такой, какой ей следовало быть. Потом дед намыливал лицо и при этом не забывал мазнуть кисточкой по щеке мальчугана, таращившего на него большие синие глаза, затем садился у окна, устанавливал зеркало так, чтобы удобнее было в него смотреться, и начинал бритье.
А вот еще выщербленный складной ножик, сущий клад по тем временам. Я всегда брал его с собой во время вечерних набегов на дыни. Владельцы участков, где росли дыни, бдительно охраняли свои наделы, и стянуть дыню было не так-то просто. Иной раз приходилось чуть ли не километр ползти на брюхе, чтобы не привлечь внимания сторожей. А коль скоро это доставалось нам такой дорогой ценой, то мы и не хватали первое, что попадется. Прежде чем сорвать дыню, мы вырезали в ней небольшой треугольничек, пробовали на вкус и, только если дыня была сладкая, уносили с собой. Похищенные дыни мы прятали в тайниках и на другой день после удачного ночного набега пировали так, что у всех заболевали животы.