Погожие дни кончились, зарядили дожди. Они начались позже, чем в прошлые годы, но зато были обильнее. Лило беспрестанно, днем и ночью. Кругом все промокло, люди попрятались в дома. Без особой нужды никто и носа на улицу не высовывал.
Ветер срывал с деревьев последние листья, застревал в оголенных, обезображенных кронах, корежил ветви, пригибал их к земле.
Едва наступал день, как уже начинало смеркаться. Над крышами ползли клубы свинцовых облаков, задевая за трубы. Печаль и уныние обволакивали окрестности.
В комнате было тепло. Топилась печка, рядом стояла полная корзина дров.
Я лежал на кровати и подремывал. Лежал без движения довольно долго. Но потом спустил ноги с кровати, встал и подошел к окну.
Снаружи ничего не изменилось. Ветер по-прежнему завывал как бешеный, шел мелкий, частый дождик. Было всего два часа пополудни, а уже смеркалось. Едва можно было разглядеть соседний дом.
И вдруг я увидел, что кто-то идет прямиком через сад. Когда человек подошел поближе, я узнал дядю.
Он был в черном плаще с капюшоном. Мне этот плащ был знаком. Теперь таких уже не делают. Дядя приобрел его много лет назад, вскоре после войны, когда работал в дорожном управлении. Ему удалось купить этот плащ у какого-то спекулянта из города буквально за гроши и за два литра самогона в придачу. Черт его знает, почему спекулянт уступил плащ так дешево, вероятно, ему позарез был нужен самогон. В те времена такой дождевик был сущим кладом. Когда дядя вышагивал в нем по деревне, все оборачивались ему вслед. Во всей округе не было тогда более элегантно экипированного дорожного смотрителя, и дядя сознавал это. Каждый божий день он брал дождевик с собой. Не расставался с ним, даже если с утра светило солнце. «На всякий случай, — говорил он, бывало, — случись гроза, где укрыться смотрителю, если кругом ни одного навеса? Другой, бедняга, вымокнет до нитки! А я надену плащ, и пускай себе льет сколько влезет!»
Дядюшка ввалился ко мне, словно водопад.
— Ну и погода. Леший его подери! — Он отряхнулся, сиял плащ и повесил его в коридоре на гвоздь. — На вот, почтальонша тебе принесла. — Он вытащил из кармана белый конверт и подал мне.
Я тотчас же узнал почерк дочери. Обрадовался, конечно, ведь я здесь почти два месяца, а это первая весточка от детей.
— От Эвики.
— Читай-читай, я подожду, — сказал дядя, — не обращай на меня внимания, я погреюсь чуток, у тебя тут тепло. — Он придвинул стул к печке и протянул руку к огню. Потом подбросил в огонь пару поленьев и закурил сигарету. Курил и слушал, как потрескивают дрова в печке.
Дочка писала о себе, о школе, о подружках и о всякой всячине. Почерк был явно ее, и все же с первых строк у меня возникло подозрение, будто рукой ребенка водил взрослый. Пока это подозрение ничем конкретно не подкреплялось, но, чем дальше я читал, тем больше был уверен в этом. Фразы были на редкость гладкие, мысли выражены связно. И даже между строк читалось что-то, какой-то подтекст, наводящий на размышления. А вот наконец и улика, которую я искал. В последних строчках я прочитал:
«И мы надеемся, что к рождеству ты приедешь в Братиславу. Папочка, мы будем так рады, если ты приедешь. Мы тебя ждем, приезжай поскорей! Тот дядя, который к нам ходил, уже не приходит и больше не будет приходить. Целуем тебя, приезжай!»
Значит, вот как обстоят дела. Поскольку других мужчин на горизонте нет, сойдет и бывший муж. Черт бы ее побрал! Пылкий обожатель что-то уж очень быстро опомнился и дал деру, должно быть, супружеский хомут ему не по нутру. Так ей и надо, злорадно ухмыльнулся я, приятно было сознавать, что моя благоверная потерпела фиаско.
Но хорошее настроение тут же улетучилось. Я сложил письмо, сунул его в карман и мрачно задумался. Разве это победа, спрашивал я себя. Я-то, дурень, ушел от нее, ну а дальше что? Я же больше всех и в проигрыше. Тот, другой, увильнул от нее, открыв мне путь к возвращению… Что?! — вскричал я, спугнув дядину дремоту. Ну уж нет, возвращение исключено. Даже мысль об этом была нестерпима, сразу ожгла болью!
— Что случилось, что ты сказал? — спросил дядя.
— А, — пробурчал я.
— Что тебе дочка пишет?
Я молчал. Потом сел на кровать и уставился на огонь.
— Ох, парень, парень, — сказал дядя.
— Трусливая душонка, за девочку прячется, — вырвалось у меня. — Диктовала ей, а та писала.
— Ах, вот оно что, — дядя покачал головой.
— Вдобавок ко всему еще и трусливая, чтоб ее черти взяли!
— Не ругайся, — сказал дядя, подошел к выключателю, включил свет, но тут же опять его выключил. — Работает? — спросил он.