Отца я никогда не знал, да и мать рано оставила меня сиротой. Два или три раза ее оперировали, но безуспешно. Мне шел десятый год, когда она умерла от какой-то женской болезни.
Я жил у деда. Первое время вместе с нами жил мамин брат с женой и детьми, но тетка постоянно ругалась с дедом, по этой причине дядя нашел себе работу в городе и переехал со всем семейством туда.
В каникулы я пас коров у богатого мужика по фамилии Оргоня. За работу я каждый год получал, помимо еды, почти целый мешок кукурузы и пару дешевых ботинок.
Последний раз я служил у Оргони, когда мне было четырнадцать лет. В тот год лето было сырое, дождливое, много зерновых сгнило на корню. В такую пору пасти скот — не шуточное дело, никакой платой не оплатишь. Еще ежели пастух обут как следует да одет в непромокаемый плащ, тогда куда ни шло, а уж коли это голь перекатная, вроде меня, то не позавидуешь. Иззябший и промокший, я обычно прятался в стогу, зарывал грязные босые ноги глубоко в солому, чтобы хоть малость согреться.
Раз в августе я вот так же пригрелся возле стога и не заметил, что одна из моих буренок забрела в клевер. Прошло много времени, прежде чем я увидел, что произошло. Я кинулся за ней, но корову уже успело раздуть. Поскольку я пас недалеко от деревни, то бросился стремглав за помощью, но не поспел: когда глухой Мишко явился со спицами и прочим инструментом, было уже поздно. Корову раздуло, и она сдохла.
Я пригнал остальную скотину к Оргоне во двор и покорно ждал своей участи перед конюшней. Хозяин вышел из конюшни, в руках у него была толстая упругая плетка. Он приближался ко мне не спеша, губы у него растянулись в какой-то странной усмешке, придававшей его лицу свирепое выражение. Я и по сей день помню это лицо, взмах тяжелой мужицкой руки, когда он высоко поднял плетку и резко опустил перед собой.
Я закрывал голову руками, старался подставить худую, костлявую спину, но и она не могла выдержать град ударов. Я сполз на землю, свернулся в клубок и больше уже не чувствовал ударов ни плеткой, ни ногой, когда Оргоня пытался заставить меня встать. Я уже ничего не чувствовал, и мне не было больно. Тщетно Оргоня сыпал проклятиями: «А ну, ублюдок, сознайся, ты нарочно это сделал, гадина мусульманская, я тебе покажу, как у христиан коров губить!»
Мне уже было все равно, я был настолько унижен, что больше не считал себя человеком.
И тут на сцену выступила Маргита.
Слабой рукой она выхватила плетку из рук разъяренного мужика, плюнула ему под ноги и сказала:
— Бога ты не боишься! Жадина проклятущий, чтоб тебя раздуло вместо коровы!
Оргоня, дюжий мужик, при виде такого бесстрашия остолбенел, не выдавив ни слова в ответ, он только покосился на Маргиту и скрылся в глубине двора.
И все соседи, которые до тех пор с нескрываемым интересом наблюдали происходящее и ухмылялись, видя, что я извиваюсь, как уж на сковородке, разом потупили головы и торопливо разбрелись кто куда.
А Маргита, исполненная решимости, с горящими глазами, шла, гордо подняв голову, и с вызывающим видом озиралась вокруг, словно подстерегала того, кто осмелился бы меня обидеть.
К Оргоне я больше не вернулся. В начале сентября я уехал в небольшой город в Моравии и четыре года учился там в техническом училище.
Жил я в общежитии, домой ездил редко. Билет на поезд стоил уйму денег. Я приезжал к деду только на рождество, на пасху и на летние каникулы.
А дед всегда нетерпеливо поджидал меня и каждый раз спрашивал, долго ли я еще пробуду в училище и кем же, собственно, стану, когда его закончу.
А когда я собирался в обратный путь, дед вытаскивал из шкафчика замасленную, сбереженную ценой немыслимого самоотречения бумажку в пятьдесят крон и против моей воли совал мне в руку, приговаривая:
— Да ты бери, пригодится в жизни. Кто же тебе даст, если не я…
Дедовы пятьдесят крон — для меня это были священные деньги! Даже при самой жестокой нужде я никак не мог решиться их разменять. А когда наконец их тратил, сердце у меня сжималось. Я слишком хорошо знал, как нелегко жилось деду на пенсию в двести крон.
За три месяца до того, как я закончил учебу, дед умер. Я остался один-одинешенек на всем белом свете, мне было еще тоскливее. Я избегал людей.
Окончив училище, я вернулся в Словакию и стал работать на большом предприятии пищевой промышленности. Там было много молодежи, особенно девчат, и я, при всей своей нелюдимости, все-таки подружился с одной из них и, едва мне стукнуло двадцать, женился.
Мы поженились весной, а с осени я начал учиться заочно в институте. Дальнейшие пять лет учебы — наверное, это была самая тяжкая ноша, какую я когда-либо взваливал на свои плечи. Женатому человеку с одним, а потом с двумя детьми, живущему в маленькой квартирке, не до шуток, если он хочет справиться с таким бременем. Кто этого не испытал, тот вряд ли поверит, но это были действительно очень трудные годы. Мне удалось успешно закончить институт, и то только потому, что я чувствовал за собой прочный тыл. Тогда я еще верил, что моя каторжная жизнь имеет смысл, и находил в ней свои светлые стороны.