Я вошел в дядин дом. На первый взгляд все было в полном порядке. Маргита сидела в кухне за столом и беззвучно шевелила губами. Мне показалось, что она молится. На ней было праздничное платье. Какой же сегодня праздник, начал было вспоминать я, но бросил, потому что давно перестал ориентироваться в церковном календаре.
Увидев меня, Маргита подошла, схватила меня за руку и тихо повела к приоткрытым дверям в горницу.
Я все еще ничего не понимал, на языке у меня вертелся вопрос: «А где дядя?»
И только когда Маргита распахнула двери настежь и я увидел прямо перед собой на разостланной постели застывшее желтое восковое лицо, я понял, что нет никакого праздника. Передо мной было такое знакомое и все же как будто чужое дядюшкино лицо.
Я прислонился к дверному косяку. Маргита все еще держала меня за руку, и не будь этой успокоительной близости ее руки, я в ту же минуту, как мне открылась правда, наверняка рухнул бы на пол, подкошенный внезапным приступом слабости.
Мы тихонько вернулись в кухню.
Долго молчали. Потом Маргита заговорила:
— Во вторник вечером он рано лег спать. Дышал с трудом, я хотела послать за доктором, но он не разрешил. Потом ему стало хуже, и я уже не стала его слушать, побежала на ферму, и заведующий позвонил доктору. «Скорая помощь» приехала очень быстро, но помочь ему уже не смогла, он так и умер в своей постели, его и в больницу не брали.
— Во вторник вечером, — сказал я и опять умолк.
— Я уже и гроб заказала, завтра привезут. Пакан заедет за ним на тракторе, — сказала Маргита.
— Что же ты меня не разбудила, я целый день проспал.
— А зачем было тебя будить — все, что нужно, мы и завтра успеем сделать.
— А я спал себе, как будто ничего не случилось, я даже не подозревал, что его уже нет в живых…
— Никто не знает, когда пробьет его час, — тяжко вздохнула Маргита, и снова мы долго сидели в молчании.
— Наде бы послать телеграммы, — предложил я, когда немного пришел в себя.
— Телеграммы?
— Ты скажи, кому послать, продиктуй адреса. — Я вытащил из кармана карандаш. — Я сейчас запишу, а утром забегу на почту.
— Ничего не записывай, — сказала Маргита. — Убери записную книжку, Рудко. Я тебе ничего не скажу.
— Как это?
— Некому посылать телеграммы.
— А Маришка, ей тоже не пошлем?
— Если уж непременно хочешь, можешь послать. Она живет где-то в пограничье. Как-то на рождество, года три назад, она прислала открытку и приписала там свой адрес. Открытка, должно быть, в шкафчике, поищи, коли хочешь.
Я вытащил из шкафчика жестяную коробку, в которой дядя хранил разные документы, выложил на стол все ее содержимое и долго перебирал бумаги. Но открытки не нашел.
— Ее здесь нет, не знаешь, где она еще может быть?
— Бог ее знает, — ответила Маргита. — Да не ищи ты.
— Маришка наверняка приехала бы, не поверю, чтобы она не приехала, — перебил я Маргиту.
— Все равно почта ее не найдет, там, где она жила три года назад, ее наверняка уже нет. Каждый год ее видят в новом месте и с новым мужчиной. Люди, что ездили в Чехию на уборку сахарной свеклы, встречали ее. Таскается там с кем попало. — Маргита открыла мне то, о чем я до сих пор и не подозревал.
— А Штефан?
— Ох, да как же он сможет приехать из такой дали, нет-нет, не посылай ему телеграмму, — сказала она. — Потом я напишу ему письмо, сообщу о случившемся.
— А остальная родня?
— Кто, какая родня? Все уже померли — ровесники, братья, сестры, — все уже там, одна я тут осталась, — прошептала она, потом задумалась и вытерла глаза уголком фартука.
Господи боже, подумал я, как же это? Умер прекрасный, изумительный человек, и неужели, кроме меня и Маргиты, его смерть никого не взволнует? Неужели весть о его смерти всем безразлична? Неужели завтра, когда мы будем хоронить дядю, над его могилой никто, кроме нас двоих, не уронит слезу? Когда уходят из жизни такие люди, их должно оплакивать все человечество. Ведь вместе с ними уходит из мира что-то важное — остается пустота, даже обычному взгляду видно это зияние, кто придет на их место, когда и как заполнится это пустое пространство…
— Не мучай себя, Рудко, — сказала Маргита. — Не мучай себя больше, чем надо. Поди ляг, завтра нас ждет много дел, — напомнила она.
Я согласился с ней.
— Спокойной ночи, — простился я и вышел во двор.
Падал на землю поздний мартовский снег. Обычно этот снег бывает мокрым, не успеет опуститься и уже тает, но сегодня с неба падал хрупкий, пушистый, густой снежок, очень скоро он покрыл землю сплошной белой пеленой, он не таял — только падал и падал.