Тракторист двинулся за ним.
— Еле ноги волочит, пойти разве помочь, — сказал Дежо и посмотрел на Яна.
Но Яно только пожал плечами.
— Добрый день, пан Штевица, — закричал тракторист и направился наискосок через дорогу к старику.
Штевица испуганно вздрогнул, быстро преодолел те несколько шагов, которые отделяли его от калитки, и пробрался в свой двор. Там он всем телом навалился на калитку и поверх нее подозрительно поглядывал на тракториста.
Дежо в нерешительности остановился, отказался от намерения помочь старику и вернулся к трактору.
— Ишь ты, зубы оскалил, как встарь. Я ведь помочь ему хотел, — сказал тракторист с досадой.
— Похоже, удрал из приюта. В таком состоянии его бы не отпустили, — заметил Решетар.
— Думаешь, удрал? — спросил Дежо.
— Вот посмотришь, скоро приедут за ним.
— Гм. — Тракторист почесал в затылке. Потом живо повернулся со словами: — Я поехал, бригадир меня съест, — вскочил на подножку, вскарабкался в кабину и в мгновенье ока вывел трактор на улицу.
Яно Решетар запер ворота, собрал лопаты и метлу, отнес в сторону, вернулся к куче песка и поверх ворот стал наблюдать за домом напротив.
Штевица уже был в глубине двора. Он крадучись пробирался вдоль стены дома на противоположную сторону, к веранде и входным дверям.
За те два года, пока в доме никто не жил, большой двор весь зарос густой зеленью. Росшие вдоль забора акации пустили во все стороны множество побегов и образовали вокруг сада сплошную колючую изгородь. Запущенный, необрезанный виноград загородил окна зеленой завесой, сквозь которую едва ли мог пробиться солнечный луч. В комнатах должно быть сумеречно даже в самый ясный день.
Немного погодя Штевица добрался до ниши и скрылся из виду.
Яно еще постоял во дворе, потом направился в кухню.
Отца там не было.
Задними дверями он вышел в сад, но и там не обнаружил отца.
Обогнул грядки с зеленью и вдоль дощатого забора пошел на загуменье.
Выйдя на открытое место, он в самом конце участка заметил белую рубаху отца.
Отец топтался в кукурузе, которая едва доходила ему до щиколоток, то нагибался к земле, то выпрямлялся, мелькал в посадках то тут, то там.
Сын подошел к нему.
— Дождя бы надо, без этого какой рост, — заговорил старый Решетар, заметив подошедшего сына. — В последние годы все как-то шиворот-навыворот. Весной, когда влага нужна, стоит адская жара, а в конце лета, когда надо больше солнца, чтобы зерно созревало, льет и льет. Черт знает, в чем тут дело, свет перевернулся или что, лето никудышное, а зимы еще хуже, — ворчал старик, водя глазами вокруг. — Привезли песок? — спросил он.
— Да, — ответил Яно. — Надо будет отгрести его чуток в сторону и обложить досками, чтобы куры не растащили по двору. Я уже не успею, сейчас поем и надо идти на автобус, — прибавил он в оправдание.
— А сколько времени?
— Двенадцать скоро.
— Уже? Ладно, сам сделаю, — сказал отец.
Сын помолчал немного, потом сообщил новость:
— Штевица вернулся… Ноги у него совсем не ходят, еле двигается. Сдается мне, сбежал он от них, посмотрим, надолго ли.
— Вернулся, стало быть, все-таки опять вернулся… — сказал старый Решетар и задумался.
Штевица не принадлежал к исконным колонистам, он обосновался на юге только после второй мировой войны, явился, так сказать, на готовенькое. Наверное, и поэтому большинство старожилов чуралось его. Не то чтоб явно или вызывающе — пожалуй, лишь холодной сдержанностью или красноречивым молчанием они проявляли свое отношение. Только с самого начала между пришельцем и ними возникло скрытое напряжение, в любую минуту грозящее перейти в конфликт.
Уже в первом его появлении в здешних краях было что-то непомерно кичливое, сомнительное, сразу заронившее искру недоверия, которое и впоследствии заставляло их держаться настороже.
Они возвращались сюда тихо и скромно. Почти все возвращались на юг в первых же числах апреля, едва лишь фронт перевалил за Понитрье. Полные тревожных предчувствий, догадываясь и все же в глубине души сопротивляясь своим догадкам о нанесенном ущербе всему тому, что они оставили тут шесть лет назад. Добирались на велосипедах и пешком, иногда их подвозили за табак, сливовицу или даром солдаты тыловых войск, кое-где подсаживали к себе редкие возчики, которые, презрев опасность, пробирались кружными дорогами по своим неотложным делам.
Шли в одиночку и группами вдоль реки по течению, шли, ничего не соображая, пока не пришли к развалинам моста, который в последнюю минуту взорвали отступающие немецкие войска. Там, на берегу реки, слишком глубокой и широкой, чтобы ее можно было перейти вброд или переплыть, почти рукой подать до своих усадеб, они остановились. По мере того как убывал день, к развалинам моста прибывали все новые изгнанники. Путь им преградила речная стихия — холодная, мутная вода, неприветная, бурливая, полная решимости не пропустить их.