— Одно дело за чужого человека сватать, а другое — за своего, — проговорил Абдурахман. — Другим и соболезнование выразить легче, а вот когда тебе выражают, тут горе‑то и почувствуешь по–настоящему.
— Ну вот… Что ты вдруг о соболезновании, когда мы пришли по такому, можно сказать, радостному делу: у тебя сын — орел, а у него дочь — красавица. Любой джигит счастлив будет жениться на ней. Что там говорить — достойная пара, — громко говорил Мухамедхан — наверно, специально для того, чтобы Маседо в другой комнате слышала.
— Какими бы хорошими они ни были, Мухамедхан, — сказал отец, — а судьбу их мы самовольно решать не вправе. Что до меня, то о лучшем зяте, чем Хасбулат, я и не мечтаю. Но коли дочке он не по душе, тут уж, пусть дорогой Абдурахман мне простит, — слова дать не могу.
— А без ее согласия мы и сами не желаем взять у тебя слова, — сказал Мухамедхан. — Да она дома, наверно, зови. Чего откладывать.
— Ой! — вырвалось у моей матери. — Да она при вас стесняться будет па такой вопрос отвечать.
— Чего ж ей стесняться. Девушка она самостоятельная, сама свою судьбу решать будет. Маседо! — крикнул он.
Маседо вошла тихо, опустив глаза. Щеки у нее горели.
— Вот какое дело, дочка, — начал Мухамедхан. — Хотим мы задать тебе одпп вопрос. Хочешь сейчас отвечай, хочешь потом, да только просим тебя — надолго не откладывай! Согласна ли ты выйти замуж за сына Абдурахмана — Хасбулата? Не стесняйся, прямо скажи.
Маседо подняла Голову, посмотрела на отца, потом на Абдурахмана. Ох, как трудно было вымолвить одно это слово, на носике у нее даже капельки пота выступили.
Мне вдруг показалось, что она скажет «нет» и убежит, но она сказала:
— Я согласна, — и вышла. Все облегченно вздохнули. «Спасибо, до–ченька», — крикнул ей вслед Абдурахман. Мама прослезилась, а Мухамед–хан, поудобнее усевшись на диване, довольно сказал:
— Ну что ж, мои дорогие. Теперь не грех и выпить по одной. Дай, Аллах, здоровья нашим детям. Пусть счастливы будут.
— Будьте счастливы, дети мои, — сказал Абдурахман и тоже выпил.
Маседо и Хасбулат должны были пожениться осенью сорок первого года. В нашем ауле свадьбы обычно играют осенью, когда весь урожай собран, а бараны откормлены. Проводив трудовой год, аульчане любят повеселиться. Был бы лишь предлог к этому. А уж где и повеселиться, как не на свадьбе.
Мать начала уже потихоньку шить для Маседо белое свадебное платье, готовить одеяла и кувшины. Шесть кувшинов, шесть одеял, шесть подушек — почему‑то все у нас делают по шесть.
Дед Абдурахман тоже не терял времени даром: ремонтировал свой старый дом, стелил новые полы в двух комнатах, которые предназначались новобрачным. Одну из них моя мать и старая Салтанат даже измерили, чтобы заказать в размер ее ковер. Его должны были соткать к осени.
Я тоже с нетерпением ждал этого дня. Мне вообще нравилось повеселиться, погулять на свадьбах, а уж на свадьбе собственной сестры тем более. Я представлял, как соберется в нашем дворе чуть ли не весь аул. Как будет играть на своей знаменитой зурне Нурмагомед, как придут за моей сестрой друзья жениха. Но тем летом началась война, а с ней кончились и наши ожидания свадьбы. И теперь вот Хасбулат шлет Маседо письмо с фронта. «Интересно, что он там пишет? Может, о том, как ходил на разведку и взял «языка»? Или о том, как дрался один на один с фашистом? Это он, наш Хасбулат, может». Маседо опять улыбается чему‑то, читая письмо, и тайком от нас смотрит на фотографию. Хажа, вот что значит девчонка, теребит Маседо за руку, просит показать фотографию. «Ну, с чего ты взяла — никакой фотографии нет, — улыбаясь, говорит Маседо. — Ну, мне пора за отарой. Вы ступайте, а то дедушка волноваться будет».
— Уже домой?
— Пора, пора, Султан, к вечеру только доберетесь.
— Идите, ребятки, поживей. В горах ночью лучше не ходить, — сказал и удаман Али. — Нате‑ка вот свежего сыра деду возьмите. Скажите — старый приятель садам шлет. Скоро, мол, война кончится, пойдем с ним на отдых. Сыновья вернутся, заменят нас.
Мы завернули душистый сыр в платок Хажи и нехотя отправились в обратный путь.
— Ступайте как пришли, иначе заблудитесь, тропинки путаются, — крикнула вслед нам Маседо и поскакала к отарам.
— Ну вот и обратно отправили. А мне так хотелось с ягнятами поиграть.
— Вот еще, — буркнул я. — Забыла того козла? Он так и ждал, чтобы опять на меня налететь. — Я почесал ушибленное место.
Тропинка бежала вдоль альпийских лугов. От аромата альпийских цветов немножко кружилась голова. Слышалось еще со стороны отары блеянье овец, крики чабанов, а издали, со стороны ущелья громыхали орудия — там шла война.