Есть у меня одна проклятая привычка: утром чуть свет, когда особенно хочется спать, просыпаюсь я по малой нужде. Лет до семи, помню, мама, бывало, ругала меня, когда я делал свое дело прямо в постели. Тогда сквозь сон мне казалось, будто стою я на полянке, где никого нет, и отправляю свою нужду. До сих пор помню, как что‑то теплое пробегало по телу, и просыпался я только тогда, когда лежал весь мокрый. Но уже до того мне не хотелось вставать, что заодно я припускал и еще, да так и лежал, притворяясь спящим, пока не подсыхал матрац. Стыдно мне было за свою слабость.
И долго еще со мной это случалось. И вот теперь, живя в сторожке деда Абдурахмана, я больше всего боялся этой своей привычки. Вдруг проснусь, а постель вся мокрая. Со стыда сгоришь перед Хажей. Вот от этого‑то страха я и вскакивал здесь каждый раз чуть свет, как от выстрела.
И в тот день так же вот проснулся. Смотрю, и Серажутдин не спит, рукой под подушкой у себя шарит. Убедился, наверно, что пистолет на месте (я видел, как он его туда с вечера положил), успокоился, опять лег. А я потихоньку вышел во двор и думаю: отчего это он так рано вскочил и вид у него испуганный? Может, на войне привык вот так, озираясь, от взрывов просыпаться. И теперь, наверно, ему показалось, что он на войне. А когда увидел, что в сторожке и все кругом спят, и уснул. Решив, что, наверно, так оно и есть, я вернулся в комнату, пролез под одеяло, но уснуть больше не мог. Скоро за окном рассвело, запели первые птицы, и встала бабушка. Она всегда вставала раньше всех, когда ночевала в сторожке, хотя дедушка и ворчал на нее. «Чего тебе здесь‑то не спится, старая, — говорил он обычно. — Ведь тут ни коровы нет, ни двор чистить не надо. Спи себе». Но бабушка только рукой махнет: «Не могу я утром долго спать, не привыкла». И находила себе работу: чистила кастрюли или, тихо разговаривая сама с собою, пряла нитки или ходила за водой к источнику. Вот и в тот день она, как обычно, встала рано, зажгла огонь в очаге и, поставив кастрюлю, вышла. Вслед за ней вышел и дедушка.
— Что‑то тебе не спится, старый? И ночь всю ворочался, — глядя на деда, спросила бабушка. — Или тревога какая?
— Теперь спокойных нет. Время не то, — ответил дед.
— Ох, Абдурахман. Всю‑то жизнь я в тревоге прожила: то ты партизанил, не знала, дождусь ли, то вот теперь сыны воюют, покою и нет. От Юсупа‑то ничего нет, ни письмеца.
— Иди‑ка лучше, Салтанат, вари хинкал. Мясо, что осталось, все положи. Гостя кормить надо.
В это время во двор вышел и сам гость.
— Эх, хорошо тут у вас, — потягиваясь, сказал Серажутдин. — Недельку бы в такой тишине отдохнуть.
— Да и живи, милый, отдыхай, — сказала бабушка. — Оставайся хоть месяц, потешь стариков.
— И то правда, отдыхай, — сказал и дедушка. — Сегодня вот на охоту пойду. Дичь будет.
— Хотелось бы, да надо домой поторапливаться. Хоть мать у меня не родная, радоваться мне не будет, да все‑таки.
— Вот и оставайся, — повторила приглашение бабушка. — Жены‑то у тебя нет?
— Не успел, мамаша. Я ведь еще до войны в армию уехал, как и ваш Юсуп, думал вернусь, после службы свадьбу сыграю. И невеста у меня была, красивая, вроде вашей Маседо.
— А что ж с ней?
— Да не дождалась. В письмах‑то ждать обещала, в любви клялась, а как война началась, и года не ждала. За какого‑то лейтенанта вышла.
— Да… — покачала головой бабушка. — Да ты не горюй, сынок, теперь девушек‑то красивых много останется без женихов…
Серажутдин второй день гостил у нас в сторожке. Днем бабушка Салтанат ушла в аул, а мы с Хажей собрались идти в лес за ягодами. С нами вызвался пойти и Серажутдин.
— Пойду‑ка я, пожалуй, с вами. Давненько в горной речке не купался. А вы купаетесь?
— Я купаюсь, а Хажа боится, — с независимым видом ответил я.
Незаметно подошли мы к речке. После ночного дождя вода помутнела, камешки на дне едва виднелись.
— Знаете, здесь вода какая вкусная. Попробуйте, — сказал я солдату.
— Мутная она.
— Это ничего. Все равно вкусная, — я зачерпнул ладонями воду и стал пить.
Вдруг тишину нарушил знакомый крик: «Га–га–га… Ха–ха–ха–ха», — это был сумасшедший Чупан.
— Ой, опять здесь он, — испуганно сказала Хажа п прижала к себе увязавшегося за ними туренка, — каждый раз сюда теперь приходит. Чего ему только надо?
— Кто это? — удивленно подняв брови, спросил Серажутдин.
— Да сумасшедший тут один. Чупан, — сказал я. — Хажа его боится.