— Он прилетит сюда, если пандур услышит, — объяснила за меня Хажа.
— Вот оно что, — седой военный взял пандури у меня из рук.
— Играйте, он и спустится, — вытирая глаза, сказала и бабушка Салтанат.
Седой военный уверенно провел по струнам, и мне вдруг почудилось — будто дедушка Абдурахман сидит, как обычно, на своем любимом месте на веранде и перебирает струны. Беркут, услышав музыку, покосился в нашу сторону, поднялся в воздух и стал спускаться к нам. Сел на крыше, и теперь все хорошо видели кусок белой окровавленной материи у него в клюве.
— Да это, оказывается, не простой беркут, — сказал седой военный. — Он, кажется, известие принес. Только вот как его достать?
— Можно я возьму? — вскочила Хажа. — Только вы играйте, а то он улетит. — Она ловко вскарабкалась на крышу, что‑то ласково говоря беркуту. Тот косил на нее глазом и не улетал. Хажа тихо подошла к нему, продолжая ласково говорить с ним. Беркут переступил ногами, словно устраивался поудобнее, и опустил белый кусок материи. Схватив его, Хажа быстро спустилась к нам. Это оказался кусок рубахи дедушки Абдурахмана. На ней кровью дедушка писал, что находится между белыми камнями в Адской долине и не может двигаться. Буквы, написанные кровью, были огромные и шли вкось: видно, рука у дедушки дрожала.
Через час дедушку привезли в сторожку. Все тело у него было разбито о камни, а правая нога сломана. Оказывается, он упал в бурный поток. От холодной воды он вернулся в сознание и, зацепившись за бревно, взобрался на маленький островок, лег между камней, не в силах двигаться. «Смотрел я, — рассказывал дедушка, — на небо, на облака, думал — в последний раз. Но не хотелось умирать, не узнав, пойман ли враг. Как дать о себе знать! Тут, думаю, промеж камней и не увидит меня никто. Вдруг вижу в небе — беркута. Не мой ли, думаю, знакомый? А может, это Азраил летит в образе беркута душу мою забрать? Ну, ему‑то, думаю, не покажу, что ослаб. Собрался с духом да хотел песню запеть. А из груди — один хрип, да и только. А беркут, гляжу, все ниже спускается. Смотрю — точно, мой беркут. Обрадовался я ему. А он сидит, на меня смотрит. Тут я и сообразил. Отодрал от рубахи клочок, царапнул об камень палец, да и кровью написал. И что бы вы думали? Понял меня мой беркут. Клочок в клюве зажал и полетел…
Вот и кончилась эта история. Маседо так и не смогли опаоти, рана была слишком глубокой. Похоронили ее на сельском кладбище, и Хасбулат, вернувшись с фронта Героем Советского Союза, посадил на ее могиле вишню. Каждой весной стоит она в белом убранстве, словно невеста. Десять лет спустя, когда у Хасбулата родилась дочь, он дал ей имя Маседо, а родившегося через год сына назвал Абдурахманом. Дедушка Абдурахман умер уже после войны, прожив почти сто лет. И сейчас его помнят в горах, а знаменитый его пандури бережно хранит сын.
Все это я вспомнил, встретив маленького Абдурахмапа на узкой сельской улице. Загорелый, радостный, он вихрем помчался дальше, а мне хотелось крикнуть вслед ему: «Счастливой тебе жизни, мальчик, расти таким, каким был твой дед…»
ОТЦОВСКИЕ САПОГИ
Каждому свой аул кажется самым лучшим, но скажу вам от чистого сердца, во всей Аварии не найдешь красивее моего Гандыха. Слева от него протекает красавица Силик, белая как молоко, на вид тихая, спокойная. Правда, стоит пройти хорошему дождю, и она пожелтеет, потемнеет, разольется широким потоком, выплеснется из русла и бросится на кукурузные поля, что вокруг. Летом она холодная, а зимой теплая–теплая, потому и мельницы у нас работают круглый год. Из всех соседних аулов приезжают к нам молоть пшеницу и кукурузу.
В холодный зимний день видно, как легкий белый пар стелется над рекой, это потому, что у подножья Силинской горы впадает в нее вода из горячего источника. С севера Гандых ограждают от бурь и ветров невысокие горы с волнистыми вершинами — Сили, сплошь покрытые сосновыми лесами, а на западе и юге аула раскинулись яблоневые сады. Говорят, раньше здесь были непроходимые леса. Моя бабушка, пусть она теперь наслаждается в раю, как говорят старики, ибо нелегкую она жизнь прошла, часто рассказывала мне легенду о появлении нашего Гандыха.
Говорят, давным–давно, лет триста тому назад, у одного богатого кородинского (есть в Аварских горах такой аул) купца заболел единственный сын. Кого только не приглашал купец к больному — из старого Дербента прибыл известный лекарь, из Грузии знахарь, но никто не вылечил Гаджи–Али — так звали сына. Как‑то один мудрый старик посоветовал купцу увезти сына в горы, пусть, мол, больной напоследок подышит воздухом родных гор, попьет сладкой воды из горных источников. Купец так и сделал. Вот однажды пришли они к нашим горам и остановились на ночлег. Положили слуги купца носилки с больным под дикой яблоней, а сами развели костер. Наступила ночь. Совсем близко из леса доносился вой голодных шакалов, где‑то рядом бурлила река. Вещ ночь не спали слуги — сторожили коней, а купец спал в своем шатре. Рано утром проснулся купец, вышел из шатра и глаза протер — не поверил глазам своим. Стоит у яблони сын и улыбается первым солнечным лучам, пенью птиц, игре утреннего ветерка в зеленой листве. «Что за чудо! — крикнул купец. — Мой Гаджи–Али выздоровел за ночь! Он стоит на собственных ногах и улыбается». А сын обратился к нему: «Отец, я впервые спал спокойно и видел чудесный сон! Будто красавица в белой шали прибежала с гор с кувшином на плече и подала мне напиться».