Впрочем, я вскоре забыл о моченых грушах и даже о халве с орехами, так искусно приготовленной нашей соседкой Хавой. Запел Султан–Мурад, а когда он поет, то забываешь все — так говорят взрослые. И действительно, вижу я, Микаил даже на халву не смотрит, как заслушался.
Султан–Мурад пел, похаживая по ковру, держа в руках бубен, высокий, стройный. Пел он старинную аварскую песню о семи братьях и сестре. Очень я люблю эту песню, и готов слушать ее тысячу раз! В ней поется о том, как Надиршах напал на Дагестан и никак не мог взять одну крепость. А крепость защищали семь отважных братьев и сестра–красавица Вавсарат. Хитрый Надиршах подослал к девушке старуху. Старая карга расписала красоту и смелость шаха, говорила, что, если Навсарат станет его женой, кончатся войны и братья девушки будут друзьями, а не врагами шаха.
Юное сердце Навсарат воспламенилось любовью, и она согласилась помочь иноземцу. По указке старухи сестра налила в ножны братьев соленую воду и обрезала тетивы луков. Утром, когда полчища Надиршаха начали штурмовать крепость, схватились братья за луки и увидели, что обрезаны тетивы, а сабли не могли они вынуть из ножен — заржавели. Один за другим погибали братья, и поняла тогда сестра, что жестоко обманута. Бросилась она к ногам последнего, оставшегося в живых брата и рассказала все как было. Не простил сестру брат, схватил он изменницу, вскочил на коня и ринулся сквозь вражеские ряды вниз, в пропасть. Много–много лет прошло с тех пор, а люди и теперь проклинают неверную сестру, ведь предательство страшнее смерти.
Очень здорово пел Султан–Мурад; я так живо представлял себе старинную крепость и звон мечей, и коварного Надиршаха. Малик толкнул меня в бок, и я оглянулся.
— Пошли поиграем в «конокрадов»! — прошептал он мне в самое ухо.
— А как же халва?
— Успокойся! Она уж давно в моем кармане. Победишь — всю получишь! — Мы потихоньку выскочили из комнаты и спустились в долину. Кинули жребий. По жребию «конокрадом» стал я. Игра заключалась в том, что «конокрад» должен был скрыться где‑нибудь поблизости — в кустах, за камнями, а остальные должны искать его. Не найдут — значит, все поочереди таскают героя на спине — как на коне. А кто быстрее всех будет бегать, того и выбирают «конокрадом». Он прячется, и все начинается сначала. Если же «конокрада» найдут, то уже он должен на своей спине таскать нашедшего.
— Не забывай, Апанды, — говорил мне Микаил, — не найдем тебя, — покатаешься на нас, да и халвой закусишь.
И я бросился наутек. Искал среди больших камней, кустов, где бы спрятаться понадежнее. Поблизости был маленький хутор. Я продирался через колючки и попал в сад. Прямо передо мной росло большое ветвистое дерево. Что‑что, а уж на деревья я мастер взбираться! Правда, отцовские сапоги мешали, но хоть и с трудом, я надежно скрылся в густой листве ветвей. «Тут уж никто не найдет меня!» — радовался я. Луна освещала все вокруг, и я хорошо видел, как ребята ищут меня в кустах.
— Эй, эй! — вдруг крикнула Хабсат. — Я видела, как он забрался в сад тети Муминат!
«Вот, чертенок, — ругнулся я про себя, — следила, косоглазая, за мной». А глаза Хабсат действительно раскосые, сама она отчаянная, всегда вьется около мальчишек и ни в чем им не уступает.
Вижу, перелезает девчонка через забор и направляется прямо к моему дереву.
«Все равно не найдешь, — подумал и так затаился, что и кашлянуть боюсь. — Лишь бы ветка выдержала, не подломилась!»
— Вот бы сюда овчарку Муса–Хаджи, она бы быстренько нашла «конокрада», — говорил Малик. Он уже тоже под моим деревом очутился.
— Вот чую, чую, что он где‑то близко, — не унимается Хабсат, — не мог же он уйти дальше, там ведь собака тети Муминат знаешь какая злюка. Ананды ее ух как боится!
«Ах ты… уж я тебе покажу потом», — пообещал я Хабсат. Надо же, эта девчонка все про меня знает. Ей что, на нее не нападала собака Саид–бега. На правом бедре у меня до сих пор след от ее зубов. Было это в позапрошлом году. Послала меня бабушка к бабушке Нуцалай за нюхательным табаком. Дело было вечером, дом Саид–бега стоит на самой окраине аула, сам он пастух, много месяцев в горах, а мать его, Нуцалай, живет в нижнем этаже, прямо во дворе. Я просунул руку в щель и открыл ворота Саид–бега. Зашел под темный подвес, и вдруг рядом раздался такой лай, что до сих пор, как вспомню, поджилки трясутся. А она, эта проклятая собака, как вцепится в мои штаны. Я закричал, заплакал. На шум выбежал Саид–бег (он, оказывается, только накануне вернулся с гор) и оттащил свою собаку. Уж не помню, как я до дома своего добрался, и про табак, конечно, забыл. Бабушка, бедная, к знахарке побежала, а мама доктора привела. И начались мои мучения — каждый день уколы. Вот с тех пор я и не могу слышать собачьего лая.