– Понял, – вслух сказал Ник и его голос вновь был слышим, – в метро мне делать нечего. Я иду наверх.
Словно отвечая на его изречение, крысы беззвучно начали наступать в сторону незваного гостя. Недолго думая, Ник бросился к платформе. Контактный рельс его уже не так пугал, как жестокие прожорливые грызуны. Выбора не было – парень поставил ногу на защитный короб, покрывающий контактный рельс на всём его протяжении – да и он не настолько глуп, чтобы наступать на обнажённую его часть – и резким движением выбрался на платформу, устремившись к выходу из метро.
Оборачиваться совершенно не хотелось. Уже успев привыкнуть с своему беззвучному передвижению, под мерный стук сердца в висках, парень буквально взлетел по ступеням вверх. Его взору открылось здание Государственного исторического музея, стены которого в полутьме переливались всеми оттенками красного, будто бы он являлся вратами в ад. Присмотревшись, Ник увидел бегущие по стенам струйки… алой крови. Они собирались внизу в небольшие ручейки, словно живые змеи, устремляясь к трясущемуся от холода и страха бедолаге.
По стенам возвышающейся рядом Угловой Арсенальной башни Кремля из отверстий чуть ниже крыши, расположенных по кругу, начало сочиться что-то вязкое и непроглядно-чёрное. Оно ловило на себе блики от пылающего справа зарева горящего Манежа, возвышающегося в отдалении, будто бы на неприступном острове – подстёгивающие Ника воды обступали его, словно чураясь огня. На задворках сознания родилась мысль, что текущее из башни чёрное нечто – это смола. Судя по её нескончаемому количеству – если она доберётся до факела Манежа, всё вокруг утонет в беснующемся пламени.
Тяжело дыша, парень уставился на здание музея, за которым располагалась Красная площадь. Чем бы ни было то, что его преследовало, оно было там. Он чувствовал это каким-то жутким животным инстинктом, который во весь голос умолял бежать куда угодно, только не туда. В звенящей тишине услышать его труда не составило – парень был с ним полностью солидарен.
Пока он отчаянно решал, куда податься дальше, с этой стороны Александровского сада, утопая уродливыми каменными лапами в натёкшей с башни смоле, к парню медленно и неотвратимо двигалось странное чудовище. У него отсутствовала голова, а тело и похожие на паучьи лапы были из неровных блоков камней. Сердце ухнуло в пятки – чудище состояло из строительного материала Грота, расположенного у стен Кремля, и излучало тоску и боль утраты, вложенные в него воспоминаниями о пожарище далёкой войны. Они были такой невероятной силы, проникающей в глубины сознания и вырывающей из него самые болезненные воспоминания Ника, что хотелось упасть на брусчатку и рыдать, словно обиженный маленький мальчик.
Ник беззвучно взвыл. Вот он видит, как в палисадник возле дома, где прошло его беззаботное детство, приходят рабочие с пилами и вырубают всё под ноль, готовя площадку для застройки и уничтожая такое важное в ребячестве место. Вот его верный пёс, старик Иртыш, привезённый когда-то дядькой в подарок на шестилетие, смотрит на Ника добрым любящим взглядом и закрывает глаза, которые он больше никогда не откроет… Вот его родная и любимая бабушка улыбается ему, тянет к внуку тёплые руки, а на следующий день мама просит не заходить к ней в комнату, но он не слушается, забегает и видит, как она неподвижно лежит на старой софе, и её руки никогда уже не будут тёплыми – они окостенели, сложенные на груди.
В отчаянии, Ник вцепился руками в разодранную кожу на руках и наваждение отступило. Он завертел головой по сторонам, ища пути отступления. Со стороны станции «Площадь Революции» медленно надвигалась бронзовая армия фигур, сошедших с постаментов в недрах метрополитена.
Бронзовые солдаты с бронзовыми автоматами в руках, бронзовые собаки с начищенными носами и открытыми в оскале пастями… Тяжёлые ноги в сапогах и мощные лапы ступали по мостовой всё также беззвучно, делая один резкий шаг и замирая на несколько секунд, прежде чем сделать следующий. Во всеобъемлющей тишине неотвратимость их приближения наводила больший ужас, чем покачивающиеся тени следующих за чудовищем из Грота советских революционеров, по колени утопающих в наступающей зловонной жиже, смешивающейся с кровью и смолой.
Нику очень хотелось сесть на брусчатку и выдирать на голове волосы, чтобы проснуться. Это всё не на яву, не может быть в реальности, это всё – лишь страшный кошмар… Но он не прекращался, не прерывался, как бы парень не щипал себя за и так ноющие от боли руки.