Асфальт на проезжей части Лубянской площади стал вспучиваться, на нём начали образовываться рытвины, словно это был не асфальт, а сыпучий грунт. Из углублений высовывались мертвенно-иссиня-фиолетовые руки, покрытые узорами вен, по которым давно не текла кровь. Чаще плоти на этих руках не было вовсе, либо она висела на костях лохмотьями.
Внимательно выстраивая свой витиеватый маршрут, Ник старательно огибал места, откуда пытались выбраться мертвецы. Он беззвучно хмыкнул – хозяину всей этой вакханалии явно не было нужно, чтобы они вылезали целиком – только мешающие передвижению и цепляющиеся за штанины ручищи, да в некоторых местах – головы. Часто беззубые, безглазые, безносые, а порой и вовсе – один лишь череп, непонятно как двигающий хищной пастью.
Впрочем, парня посетила необычная мысль – если его мучитель способен пренебрегать законами физики и из стекла делать полиэтилен, а из подземных вод или слабого ручейка, текущего в трубах под улицами, устраивать мощнейший потоп, заставить клацать полупустыми челюстями черепа для него точно не составит труда.
Хотя Ник туда и не собирался, движение в сторону Новой площади ему перекрыл фантом небольшой церквушки, белыми стенами выделяющейся на фоне общего тёмного пейзажа. От неё веяло замогильным холодом больше, чем от всей окружающей орды призраков вместе взятых, и какой-то непреодолимой тоской. Парень отвернулся, предполагая, что в этой стороне ему делать было нечего – многие церкви не пережили прихода советской власти, кто знает, что ждало бы его за раскинувшимся в ширину всей улицы забором.
Прихрамывая от сильной боли в колене, Ник пересёк Лубянскую площадь и, тяжело дыша, направился было прочь по Мясницкой улице, но не тут-то было. Привычные невысокие дома дореволюционной застройки исчезли, улица преобразилась в старинного формата рынок, расположенный вдоль стен обрамляющих мостовую зданий.
За каждым прилавком стояли широкоплечие и массивные мясники, все, как один, в окровавленных фартуках и остервенело рубящие мясо в синхронном жесте. Всё это происходило в вездесущей гробовой тишине. Стекающая по столам кровь капала беззвучно, собираясь в тонкие ручейки и, уподобившись красному мареву, пытающемуся добраться до парня возле музея, словно живая змея, медленно ползла в сторону Ника.
Выдохнув, парень обернулся. Чёрные воды вальяжно, неспеша и не бурля как поначалу, заполняли Лубянскую площадь. Их количества всё ещё было недостаточно, чтобы они хлынули на Мясницкую улицу, но с каждой минутой зловонная жижа прибывала всё больше и больше. Игрушки выбрались из своего стеклянного заточения и, беззвучно шлёпая по поблёскивающей в свете Луны непроглядной глади, форсировали препятствие, исступлённо направляясь в сторону Ника. За ними подтянулись и все прочие его преследователи, кто ещё не сгинул в тёмных водах и был способен передвигаться.
Парня захлестнуло обездвиживающее отчаянье. Бежать было некуда. Мясники непременно затащат его на стол и порубят на куски, как барана. Раз его гнали сюда, конец был предрешён с самого начала. Но… зачем? Вопросы снова стали стучать вместе с сердцем в висках, а Ник так боялся их задавать, понимая, что каким бы ни был ответ, он парню не понравится в любом случае.
Растеряв последнюю надежду на спасение, Ник оперся спиной о витрину книжного магазина позади него и сполз по ней вниз, обречённо смотря за надвигающимися со всех сторон напастями. Ко всему прочему, со стороны Мясницкой улицы к нему резво подошёл высокий мужчина в старинном дорогом камзоле, судя по его внешнему виду, статности и надменности в жестах – знатный дворянин. Пригрозив парню длинным устаревшим пистолетом, он раздражённо поинтересовался:
– Где мои ассигнации, пёс? Какого чёрта ты сжёг их? Отвечай!
Он направил дуло пистолета парню в грудь, смотря на него сверху вниз чёрными провалами на месте глазниц. Ник ничего не ответил – пусть стреляет. При прочих равных условиях, пуля – не самый худший исход. В его взгляде больше не было страха – только загнанность и усталость, парень в моменте осознал – сколько бы он ни убегал, из этой заварушки нет шанса выбраться живым. Разве что выбрать вариант смерти попроще. За что ему всё это?