Себастьян замирает. Он не ожидал. Не знал. Это видно по его лицу.
Он смотрит на меня, как будто только сейчас осознал, во что втянул — не просто солдата, а женщину, которая носит мою кровь под сердцем.
Массимо и Маттео молчат.
Редкость.
И вот Себастьян делает шаг вперёд.
Глаза — виноватые. Плечи — чуть опущены. В голосе — ни грамма оправдания.
— Я не знал. Правда, Арт. Я ни черта не знал. Если бы... если бы хоть на секунду подумал, что она...
Я бы ни за что.
Он сжимает кулаки.
Не от злости — от бессилия.
— Я бы никому не позволил сделать ей больно. Ни словом. Ни выстрелом. Ни твоим врагам. Ни моим.
Никому, слышишь?
Он тяжело дышит.
— Ты думаешь, я смог бы уснуть потом, зная, что подверг её... их риску?
Я не отвечаю. Всё внутри меня не укладывается в слова.
Злость. Страх. Любовь. И чувство, будто я не защитил. Опоздал.
— Это не её вина, Арт, — тихо добавляет Себастьян. — Она — это не только прошлое.
Она — это ты. И Лидия. И теперь... ещё один.
Тишина гудит в ушах.
Я отвожу взгляд.
Сажусь обратно. Медленно.
И только тогда понимаю, что дрожу.
Дом.
Тихо. Слишком тихо.
Тишина в доме, где живёт женщина, способная убить — и при этом бережно поправить одеяло дочке, чтобы та не простыла.
Я закрываю дверь и долго стою в коридоре.
Не двигаюсь. Слушаю.
Наверху — лёгкие шаги.
Малия. Узнаю сразу.
Поднимаюсь медленно.
Каждая ступенька — будто весит по тонне.
Каждая мысль — как пуля в грудь.
Она в спальне.
— Малия, — говорю.
— Если ты пришёл кричать — не сейчас.
— Я не пришёл кричать.
Я подхожу ближе. Смотрю.
На эту хрупкую, сильную, невыносимо знакомую и теперь пугающе неизвестную женщину.
— Я всё знаю, — произношу.
Она замирает. Медленно опускает голову.
— Кто рассказал?
— Себастьян. Историю.
Тишина.
— Значит, теперь ты знаешь, кто я, — с горечью говорит она.
— Нет, — отвечаю. — Теперь я знаю, кем ты была.
А вот кто ты сейчас — это женщина, которая засыпает у меня на груди.
Которая разговаривает с дочкой голосом, откликающимся у меня в крови.
Которая носит моего ребёнка.
Она медленно поднимает голову.
Лицо закрыто, как броня. Но глаза... Глаза — пламя.
— Ты не боишься меня?
Я подхожу ближе.
Смотрю ей прямо в глаза.
— Я боюсь только одного, Малия.
Потерять тебя.
Она сглатывает.
На лице — борьба. Знакомая. Та, в которой она всю жизнь: бежать или остаться.
Я протягиваю руки.
Она секунду смотрит на них, будто это ловушка. А потом делает шаг. Один. Второй.
И падает в меня.
Я обнимаю её так крепко, как только могу.
Она прячет лицо в моей груди.
Дышит тяжело. И впервые — по-настоящему.
— Ты не уйдёшь? — шепчет.
— Никогда.
Мы стоим в этой тишине.
Долго.
И в первый раз я знаю точно: всё, что было, осталось там.
А впереди — жизнь. С ней.
Позже.
Утро.
Я просыпаюсь от шороха.
Свет мягкий, сквозь шторы — мирное утро.
Малия всё ещё спит, свернувшись под моим плечом.
Я аккуратно выскальзываю, чтобы не разбудить.
Спускаюсь вниз. На кухне пахнет клубникой и молоком.
Там — Лидия.
Моя девочка сидит на табуретке и в сосредоточении разрезает банан детским ножиком.
— Пап! — она сияет, когда видит меня. — Я тебе завтлак делаю!
Я улыбаюсь.
Сердце сразу отпускает.
— Завтрак, да? И кто тебе разрешил быть такой самостоятельной?
— Анна шас плидёт. Я хотела сама, как взлослая. А мама спит. Устала, навелное.
Я подхожу, сажусь рядом.
— Мамочка немного устала, да. У неё в животике малыш. Он растёт — это нелегко.
Лидия широко раскрывает глаза.
Потом — восторг. Настоящий, детский.
— У нас будет малышка?! Или малышонок?
— Пока не знаю. Но он уже нас слышит.
— И маму слышит?
— Конечно. Особенно маму.
Лидия кладёт руку себе на живот — копирует.
Смотрит на меня серьёзно.
— Я буду самой лучшей сестлой. Я его не дам в обиду.
Даже если он сначала будет маленький и некрасивый.
Я смеюсь. Обнимаю её. Прижимаю к себе.
Господи. Моя девочка.
— Я в тебе не сомневаюсь. Ты у меня настоящая львица.
Она гордо улыбается.
Потом вдруг спрашивает:
— А ты маму любишь?
Я замолкаю на мгновение.
Смотрю в её глаза.
— Очень. Больше, чем когда-либо любил кого-то.
— Даже меня? — с вызовом.
— Вы — вместе. Как воздух и сердце. Без одной части я не могу.
А без вас обеих — я бы не был собой.
Она кивает. Молча.
Потом снова берёт банан и с важным видом продолжает разрезать.
— Ну всё, — говорит. — Тогда можно жить.