Сейчас, когда Яра в очередной раз прошла мимо, Озар посмотрел ей вслед: ишь какая! Вся в хлопотах, но ходит, как главная госпожа, все примечает, да и указы ее, ровные и спокойные, чисто команды толкового воеводы, все по существу.
Озара отвлек от вековухи Тихон. Парнишка подсел поближе и стал спрашивать, что такое вырезает ведун, что за странные чубышки выходят у него из-под ножа.
– Да вот хочу на каждого из вас сделать свой образ, будто куклу небольшую. Потом расставлю так, чтобы понять, кто и где находился в тот день в Почайне.
– И меня как чубышку сделаешь? – засмеялся Тихон.
– Можно и тебя. Ты ведь тоже тогда в реку входил. Только вот непонятно мне – зачем? Ты ведь христианин, тебя отец крещеным сюда из самого Корсуня привез.
– Отец тоже был крещеный до общего обряда, а все же пошел в Почайну, – важно произнес Тихон. – Что же мне от родителя отставать? Да и хотелось со всеми в воду. Весело же! Радостно видеть, как люди в Почайну входят язычниками, а выходят верующими в Христа. Это ли не чудо великое! – просиял лицом отрок.
Глаза у него были светло-карие, почти под цвет рыжеватых прядей, ниспадавших на выгоревшие брови, кожа вся в веснушках, однако сама лепка лица не славянская, нос с горбинкой и высокой переносицей, скулы резко очерчены.
– Вижу, что тебя порадовало всеобщее крещение, Тишка, – с невольной грустью произнес Озар. И вздохнул глубоко. Как же все меняется в таком привычном для волхва мире!
– Я возле отца почти все время был, – важно заметил мальчик.
– И ничего не заприметил?
Тихон погрустнел, поник головой.
– Ничего. Когда народ в воде стал толпиться и тесно стало, я прошел чуть подальше, плескался с другими мальчишками. Все так рады были! А потом слышу крики, шум. Оглянулся – вижу, как страж Моисей тащит моего родителя к берегу, а сам ревет, как бык на бойне.
И слезинка сбежала по щеке Тихона, шмыгнул носом. И хотя изъяснялся парнишка на здешнем языке, все же чувствовался у него легкий иноземный выговор. Сколько времени он провел в Киеве?
– Ты сильно любил отца, малец? – склонился к нему Озар. – Видно, мать тебе много о нем хорошего рассказывала. Кто она была?
– Ну, не так уж много поведала мне матушка… Я был даже удивлен, когда она однажды позвала меня и сообщила, указав на незнакомого торговца, – вот твой родитель. Люби и почитай его. А потом сказала, что отец повезет меня с собой в далекий Киев. Дескать, так для всех будет лучше. И для меня, и для нее… Она ведь… Ее звали Ираида, матушку мою. Она была…
И, не подобрав славянского слова, Тихон добавил по-гречески. Но Озар знал это слово, как понял его и бывавший в Корсуне Златига. Даже рот чуть приоткрыл, переглянувшись с волхвом. Так называли содержательниц притонов в торговом ромейском городе. Вот, значит, с кем спутался важный Дольма в Корсуне! С продажной женщиной, со шлюхой! Златига хотел что-то сказать, но осекся под строгим взглядом Озара. Не стоило при мальчишке обсуждать подобное. Все-таки мать его.
Но сам Тихон был слишком чист, чтобы дурно думать о родителях. Просто поведал, что мать его жила неподалеку от порта, у нее был дом, в котором служили женщины, к которым то и дело приходили моряки.
– Это грех, конечно, я же понимаю, – потупился мальчик, – поэтому мать и обрадовалась, когда Дольма решил забрать меня с собой. Отец сказал, что у него нет других детей в Киеве, поэтому он и приехал за мной. А мне то и в радость было. Все же отец. И добрый такой. Никогда не докучал мне, – закончил он тихо.
То, что Тихон жил тут не столько как сын и наследник, а как приживальщик, Озар уже выяснил у обитателей усадьбы купца. Потому и Мирина его терпела, не обижала. Но и не любила. Ведь сын Дольмы был укором ей, не родившей мужу сына-наследника за годы супружества. А Тихон… Ну живет себе рыженький грек на их дворе – и пусть живет.
– Мы вместе с отцом ходили на службу в церковь на Подоле, – важно заявил Тихон, чтобы прервать молчание. – Отцу нравилось, что я, как и он, тоже верую в Иисуса Христа!