В душе домоправительницы теплилась слабая надежда на милосердие судьи, но главным образом она уповала на случай. Она ухитрилась отослать мужу необходимые деньги. Он не должен был остаться без помощи энергичного и умелого адвоката.
Наконец новости пришли – разом все, накопившиеся за долгое время: письмо из Шрусбери от подруги, отчеты об исполнении судебных решений, отправленные судье, и, самое главное, «Морнинг адвертайзер», где кратко, четко и внятно излагались столь ожидаемые сведения о выездной сессии суда в Шрусбери. Подобно нетерпеливому читателю романа, который первым делом заглядывает на последнюю страницу, миссис Пайнвек уставилась безумными глазами на перечень казненных.
Двое получили отсрочку, семеро были повешены, и там имелась строка:
«Льюис Пайнвек – подделка векселя».
Миссис Пайнвек перечитала ее раз пять, пока не убедилась, что поняла смысл сказанного. Вот как выглядел весь абзац:
«Приговорены к смерти – семеро.
Казнены в соответствии с приговором, в пятницу 13-го сего месяца:
Томас Праймер, иначе Миляга – дорожный разбой;
Флора Гай – кража на сумму 11 шиллингов 6 пенсов;
Артур Паунден – кража со взломом;
Матильда Маммери – дебош;
Льюис Пайнвек – подделка векселя».
Дойдя до этого места, женщина принималась читать заново и чувствовала, как внутри у нее все холодеет.
В доме судьи миловидная, пышущая здоровьем домоправительница была известна как миссис Карвелл, поскольку вернула себе девичью фамилию.
Кто она и откуда, знал только хозяин. Ее вступление в должность было обставлено очень хитро. Никому не пришло в голову, что между нею и старым распутником в алой мантии с горностаем существовал предварительный сговор.
Флора Карвелл проворно взбежала по лестнице, наткнулась в коридоре на свою дочку, которой только-только исполнилось семь, схватила ее на руки и отнесла в спальню; там, не вполне понимая, что делает, села и поставила девочку перед собой. Говорить она не могла. Глядя в удивленные глаза ребенка, она отчаянно зарыдала.
Она думала, судья сможет спасти ее мужа. И он действительно мог. В те минуты женщиной владела ярость; она осыпáла девочку ласками и поцелуями, а та, не понимая, в чем дело, растерянно на нее таращилась.
У малышки умер отец, а она ничего не знала. Ей всегда говорили, что папы давно нет в живых.
Женщина грубая, невежественная, суетная и необузданная не умеет ни ясно мыслить, ни даже чувствовать, но слезы миссис Карвелл говорили не только об ужасе, но и о раскаянии. Ей страшно было смотреть на свое малолетнее дитя.
Но миссис Карвелл была из тех натур, что живут не чувствами, а говядиной и пудингом, а потому нашла утешение в пунше; особа примитивная и плотская, она избегала длительных треволнений, пусть даже связанных с обидой; если ей и случалось печалиться о непоправимом, то этой печали хватало часа на два-три, не более.
Вскоре судья Харботтл вернулся в Лондон. Болезни не донимали старого эпикурейца; единственное исключение составляла подагра. На робкие упреки молодой женщины он отвечал насмешками, уговорами и угрозами, и за короткое время Льюис Пайнвек окончательно стерся из ее памяти, а судья мысленно поздравил себя с тем, как ловко он избавился от обузы, которая со временем могла бы серьезно омрачить его существование.
Почти сразу после возвращения судья, о чьих приключениях я веду рассказ, был назначен вести уголовные процессы в Олд-Бейли. Однажды на слушании дела о подлоге он начал, как обычно глумясь над обвиняемым и призывая на его голову громы и молнии, зачитывать заключительное обращение к присяжным, но внезапно остановил поток красноречия и вместо жюри уставился на кого-то в зале.
Среди рядовой публики, стоя следившей за ходом заседания, слегка выделялся ростом один слушатель: невзрачный, сухощавый, в потрепанном черном платье, со смуглым худым лицом. За миг до того, как он попался на глаза судье, этот человек передал судейскому чиновнику какую-то записку.
К своему удивлению, судья распознал в нем черты Льюиса Пайнвека. С той же едва заметной тонкогубой улыбкой, тот как будто совсем не замечал, что его удостоил вниманием сам судья. Задрав подбородок, слушатель скрюченными пальцами расправлял свой плохонький галстук и медленно поворачивал из стороны в сторону голову, открывая взору судьи вздутую синеватую полосу на шее – след от веревки, как тому подумалось.
В числе немногих этот человек занимал место на приступке, откуда можно было лучше рассмотреть происходящее в зале. Потом он сошел вниз, и судья потерял его из виду.