Цепи, своды, кузнецы, кузня – все в один миг исчезло, но боль не утихла. Лодыжку, над которой потрудились адские кузнецы, жгло и корежило.
Вопли судьи всполошили его приятелей Тейвиса и Беллера, прервав их шутливую беседу, темой которой было слушавшееся тогда дело о модном браке. Судью терзала не только боль, но и паника. Завидев уличные фонари и ярко освещенную дверь собственного дома, он немного успокоился.
– Боль адская, – простонал он, стиснув зубы, – нога огнем горит. Кто это сделал? Ах да, подагра… подагра! – воскликнул он, окончательно пробуждаясь. – Сколько же часов мы едем из театра? Что, черт побери, с нами в пути приключилось? Долго я спал? Добрых полночи?
Но задержек в пути не было, карета не сбавляла скорость.
Судью терзала подагра, к тому же его лихорадило. Приступ был краткий, но мучительный, и недели через две, когда судье полегчало, его буйное жизнелюбие к нему не вернулось. То, что он предпочитал называть бредом, не шло у него из головы.
Глава VIII
В дом кто-то проник
Окружающие заметили, что судье не по себе. Доктор рекомендовал ему двухнедельную поездку в Бакстон.
Стоило судье задуматься, как в голову ему приходило недавнее видение и звучали слова приговора: «Через один календарный месяц от сегодняшней даты», а далее обычное: «Будете повешены за шею, пока не умрете» и так далее. «Это будет десятого – и не похоже, что меня повесят. Я знаю цену снам и смеюсь над ними, но этот прочно засел в мыслях, словно предзнаменование беды. Скорей бы назначенный день прошел и забылся. И от подагры бы отделаться. Вернуть бы себя прежнего. Нервишки шалят, вот и все». Он снова и снова перечитывал, сопровождая насмешками, пергамент и письмо, сообщившие о суде; образы из сна – и люди, и обстановка – вставали перед глазами в самых неподходящих местах, мгновенно унося его из реальности в мир теней.
Судья утратил и свою стальную энергию, и шутливый нрав. Сделался замкнут и молчалив. В юридическом сообществе эта перемена не осталась незамеченной. Друзья решили, что он болен. Доктор заявил, что Харботтла мучает ипохондрия и скопление солей, и порекомендовал Бакстон, исстари бывший любимым курортом подагриков.
Судью терзали страх и уныние, и однажды он позвал домоправительницу к себе в кабинет на чашку чая и рассказал ей о странном сне, привидевшемся по дороге домой из театра Друри-Лейн. Постепенно он погружался в то беспросветное состояние, при котором человек перестает доверять обычным советам и обращается за помощью к разного рода сказочникам, астрологам и шарлатанам. Не означает ли этот сон, что десятого у него случится удар и он умрет? Домоправительница так не думала. Напротив, по ее мнению, сон, несомненно, предвещал удачу, которая ждет судью в этот день.
Судья встрепенулся, впервые за много дней ненадолго пришел в себя и своей не то чтобы бархатной рукой потрепал домоправительницу по щеке.
– Душечка, очаровательница! Милая плутовка! Я и забыл. Ты ведь знаешь, юный Том – желтокожий Том, мой племянник, – лежит больной в Хэррогейте; так почему бы ему в один прекрасный день не отправиться на тот свет, а мне бы тогда досталось состояние! Смотри-ка, вчера я спрашивал доктора Хедстоуна, не грозит ли мне удар, и он посмеялся и уверил: уж кто-кто, а я точно от удара не помру.
Судья послал почти всю свою прислугу в Бакстон – готовить жилье и прочее к его приезду. Сам он собирался отправиться следом денька через два.
Было девятое число; пройдут следующие сутки – и над видением и всякими дурными знаками можно будет посмеяться.
Вечером девятого в дверь к судье постучался лакей доктора Хедстоуна. Доктор взбежал по темной лестнице в гостиную. Был март, близились сумерки, в дымовой трубе громко свистел восточный ветер. В камине весело полыхали дрова. Темная комната, наполненная красным свечением, судья Харботтл в парике, какие тогда называли бригадирскими, и в красном роклоре – все выглядело так, словно занимался пожар.
Ноги судьи покоились на скамеечке, большое багровое лицо было обращено к камину, и вся фигура как будто вздымалась и опадала вместе со вспышками огня. Настроение у него снова испортилось, он думал о том, чтобы подать в отставку, и о множестве других неприятных предметов.
Но доктор, этот энергичный сын Эскулапа, не захотел слушать брюзжание, а заявил, что у судьи скопились соли и, пока это так, он не способен судить даже о собственных делах, а потому с ответами на свои печальные вопросы должен повременить недели две.