Я сделал еще круг по комнате, вздохнул и перевязал перед зеркалом снежно-белый шейный платок, в точности воспроизведя при этом стиль бессмертного Красавчика Браммела; затем я облачился в песочного цвета жилет и синий фрак с золотыми пуговицами и обильно оросил носовой платок одеколоном (гений парфюмерии тогда еще не осчастливил нас нынешним разнообразием букетов); затем поправил волосы – предмет моей особой гордости в те дни. Ныне от вьющейся темно-каштановой шевелюры, за которой я так любил ухаживать, остался лишь десяток-другой совершенно белых волосков, а блестящая розовая лысина давно позабыла, какая растительность ее когда-то украшала. Однако же мы не станем вдаваться в эти досадные подробности. В те времена волосы мои были густы, роскошны и темно-каштановы. К своему туалету я подошел со всей возможной тщательностью. Достав из коробки безупречнейший цилиндр, я водрузил его на весьма неглупую, отметил я про себя, голову с тем едва заметным наклоном, который, как подсказывала мне память и некоторая практика, умел придать своему убору уже упомянутый мною бессмертный денди. Тонкие французские перчатки и довольно увесистая узловатая трость – ровно такая, какие как раз в тот год ненадолго вернулись в английскую моду, – завершали, как сказал бы сэр Вальтер Скотт, мое снаряжение.
Все это, конечно же, делалось не ради того, чтобы покрасоваться на крыльце или во дворике захудалой придорожной гостиницы, – но ради прекрасных глаз, которые я увидел в тот вечер впервые и которых никогда, никогда не забуду! Иными словами, я лелеял смутную надежду, что упомянутые глаза могут бросить случайный взгляд на их обожателя и, не без тайной приязни, сохранить в памяти его безукоризненный и загадочный облик.
Пока я облачался, угас последний солнечный луч; наступили сумерки. В полном согласии с разлитой в природе в этот час меланхолией я вздохнул и приоткрыл окно, чтобы осмотреть позиции сверху, прежде чем спускаться. И тотчас понял, что окно в комнате подо мною тоже открыто: оттуда доносился разговор, хотя разобрать слова мне не удавалось.
Мужской голос был пронзителен и одновременно, как я уже отмечал, весьма гнусав; разумеется, я узнал его сразу. Ему отвечал нежный голосок, который невозможно было не узнать.
Разговор длился не более минуты. Старик отвратительно – дьявольски, как мне показалось, – засмеялся и, судя по всему, удалился в глубину комнаты: я почти перестал его слышать.
Другой голос оставался ближе к окну, но все же не так близко, как вначале.
Это не была семейная размолвка; беседа явно протекала без малейших осложнений. О, как бы мне хотелось, чтобы в комнате подо мною разгорелась ссора, предпочтительно жестокая! Я бы вмешался, встал на сторону беззащитной красавицы, отстоял справедливость… Увы! Насколько я мог судить по долетавшим до меня голосам, то была самая мирная супружеская чета на свете. Прошла еще минута, и дама запела какую-то незнакомую мне французскую песенку. Нет нужды напоминать, насколько дальше слышен голос при пении. Я различал каждое слово. Голос у графини был того нежного, изысканного тона, который, если не ошибаюсь, именуется полуконтральто; в нем слышалась глубокая печаль и в то же время легкая насмешка. Рискну дать, возможно, нескладный, но вполне сносно передающий содержание перевод ее коротенькой песенки:
– Довольно, мадам, – произнес старческий голос с неожиданной суровостью. – Полагаю, нет нужды развлекать вашим пением конюхов с лакеями во дворе.
Графиня весело рассмеялась.
– Ах, вы желаете ссориться, мадам! – Тут старик, видимо, закрыл окно: рама опустилась с таким грохотом, что стекло, кажется, чудом не разбилось.
Из всех тонких перегородок стекло, бесспорно, самая надежная преграда для звука; больше я не услышал ничего.
Но какой восхитительный голос! Как он стихал, нарастал, переливался! Ее пение тронуло – да что там, оно взволновало меня безмерно, и я негодовал оттого, что какой-то старый брюзга смеет зашикать истинную Филомелу. «Увы! Жизнь сложна и сурова, – глубокомысленно заключил я. – Прекрасная графиня, с кротостью ангела, красотою Венеры и достоинствами всех муз, вместе взятых, – не более чем невольница. Но она прекрасно знает, кто поселился над нею, она слышала, как я открывал окно! Не так уж трудно догадаться, для кого предназначалось пение; о да, почтенный муж, вы тоже догадываетесь, кого она желала, как вы выразились, „развлечь“!»