Я определил «азимут» сего укромного уголка графского парка, мысленно прочертив путь до отливавших серебром крон.
Вы догадываетесь, с каким трепетом и замиранием сердца глядел я туда, где ожидало меня мое неведомое приключение.
Однако время летело, час близился. Я сбросил плащ на диван, ощупью разыскал и надел крепкие штиблеты взамен изящнейших туфель без каблука, именовавшихся тогда «лодочками»; порядочный человек в те дни не мыслил появиться вечером в иной обуви. Затем я надел цилиндр и прихватил пару заряженных пистолетов – самых надежных, как мне объясняли, спутников в это смутное для Франции время: повсюду бродят солдаты – остатки некогда славной армии, – и среди них встречаются, говорят, отчаянные головы. Завершив приготовления, я, признаться, не удержался и с зеркалом в руках подошел к окну, дабы проверить, как я выгляжу при лунном свете; вполне удовлетворенный увиденным, я водворил зеркало на место и сбежал по лестнице.
Внизу я призвал к себе слугу.
– Сен-Клер, – заявил я. – Я желаю прогуляться под луною; недолго, всего минут десять. Не ложись, покуда я не вернусь. Впрочем, если ночь окажется очень уж хороша, я, может статься, погуляю и подольше.
Лениво сойдя по ступенькам вниз, я глянул направо, затем налево, словно не зная, в какую сторону лучше направиться, и не торопясь двинулся по дороге; я то взирал на луну, то рассматривал легкие облачка на другом краю небосвода и насвистывал мотив, услышанный недавно в театре.
Пройдя ярдов двести, я прекратил свои музыкальные упражнения; обернувшись, я зорко взглянул на белевшую, точно в инее, дорогу, на фронтон «Летящего дракона» и прикрытое листвою, слабо освещенное окно моей комнаты.
Кругом не было видно ни души, не слышно ничьих шагов. Под луной я легко различал стрелки на часах: до назначенного времени оставалось восемь минут. Стена рядом со мною была густо увита плющом, на самом же ее гребне оказались настоящие заросли.
Это значительно облегчало мою задачу и отчасти укрывало от любопытных взоров, случись кому-то взглянуть в мою сторону. И вот преграда осталась позади; я стоял в парке Шато де ла Карк – коварнейший из браконьеров, когда-либо посягавших на владения доверчивого господина!
Прямо передо мною гигантским траурным плюмажем высилась та самая роща. С каждым моим шагом она как будто росла и отбрасывала к ногам все более черную и широкую тень.
Оказавшись наконец под пологом из ветвей, я вздохнул с облегчением. Меня окружали старинные липы и каштаны, сердце мое нетерпеливо колотилось.
В середине роща расступалась, и на открывшемся месте стояло сооружение греческого вида: то ли маленький храм, то ли алтарь, со статуей внутри; кругом его обегала лестница в несколько ступенек. В трещинах и желобках беломраморных коринфских колонн темнели пучки травы, цоколь и карниз поросли кое-где мхом, а изрытый дождями выцветший мрамор говорил о давней заброшенности. Луна проглядывала сквозь дрожащую листву дерев, и в ее неверном свете струи фонтана, питавшегося от больших прудов по другую сторону замка, мерцали алмазным дождем и падали с неумолчным тихим звоном в широкую мраморную чашу. Столь видимые признаки запустения лишь делали всю картину прелестнее и печальнее. Впрочем, я слишком внимательно вглядывался в темноту, ожидая появления дамы, и не мог по достоинству оценить открывшийся вид; но благодаря ему самые романтичные образы мелькали невольно в моем воображении: грот, фонтан, призрак Эгерии.
Пока я высматривал графиню впереди, за моей спиной раздался вдруг голос. Вздрогнув, я обернулся: передо мною стояла маска в костюме мадемуазель де Лавальер.
– Графиня сейчас будет здесь, – сказала она. Луна струила на нее яркий, ровный, не рассеянный листвою свет. Это необыкновенно шло к ее облику и, казалось, еще добавляло ей изысканности. – Я расскажу вам пока кое-что об ее обстоятельствах. Увы, моя подруга несчастлива; ей выпал неудачный брак. Муж, ревнивый тиран, принуждает бедняжку продать ее единственное достояние – бриллианты стоимостью…
– Тридцать тысяч фунтов стерлингов; я слышал об этом от одного моего знакомого. Мадемуазель, возможно ли помочь графине в этой неравной борьбе? Умоляю, скажите как! Чем больше опасность, чем большую жертву надобно принести, тем это сделает меня счастливее. Могу ли я помочь?
– Если вы презираете опасность – впрочем, опасности, конечно, никакой нет, – если вы, как и она, презираете всяческую тиранию, если вы истинный рыцарь и можете посвятить свою жизнь даме, не ожидая иных наград, кроме ее скромной признательности, – тогда в ваших силах ее спасти, и она сполна одарит вас не только признательностью, но и дружбою.