Я вошел со свечою. Не знаю, есть ли и впрямь что-то особенное в воздухе, которого давно никто не тревожил, но сейчас этот недвижный, влажный тяжкий дух, казалось, ударил мне в голову. Свеча едва освещала голые каменные своды, подножия лестницы не было видно. Я спускался все ниже и через несколько витков ступил на каменный пол. Здесь была еще одна, утопленная в стену, старая дубовая дверь; она отпиралась другим концом ключа. Замок никак не поддавался; я поставил свечу на ступеньку и нажал обеими руками; ключ повернулся неохотно и с громким скрежетом. Я замер, испугавшись, как бы резкий этот звук меня не выдал.
Вскоре, однако, я собрался с духом и открыл дверь. Ночной ветерок с улицы задул свечу. К самой двери джунглями подступали заросли остролиста и еще каких-то кустарников. Было совершенно темно, не считая лунных бликов, что пробивались тут и там сквозь густую листву.
Очень тихо, на случай, если скрип ржавого замка побудил кого-нибудь раскрыть окно и прислушаться, я пробирался сквозь чащу, покуда не завидел просвет впереди. Оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь уже в графском парке, а заросли, сквозь которые я только что прокладывал себе путь, доходят до самых деревьев, растущих вокруг известного храма.
Ни один генерал не придумал бы более надежного, укрытого от чужих глаз подступа к заветному месту, где я встречался с предметом моего преступного обожания.
Оглянувшись на старую гостиницу, я обнаружил, что винтовая лестница, по которой я спускался, спрятана в одной из украшающих здание башенок. Лестничная спираль располагалась так, что верхний ее виток выходил как раз на угол моей комнаты, и то же самое было обозначено на изученном мною плане.
Вполне удовлетворенный пробной вылазкою, я воротился к тайной лестнице, без особых трудностей поднялся в комнату и запер за собою секретную дверь. Я поцеловал таинственный ключ, переданный мне любимою рукой, и положил его под подушку, на коей долго еще в ту ночь металась без сна вскруженная моя голова.
Глава XXI
Трое в зеркале
На следующее утро я проснулся чуть свет. Я был так взвинчен, что даже не пытался снова спать; вместо этого, дождавшись более или менее приличного часа, я переговорил с хозяином гостиницы. Нынче вечером, сказал я ему, я еду в город, а оттуда в ***, где должен встретиться кое с кем по делам, о чем и прошу сообщать всем, кто станет обо мне справляться; вернусь примерно через неделю; ключ же от комнаты оставляю на это время моему слуге Сен-Клеру, который будет смотреть за вещами.
Подготовив таким образом хозяина, я отправился в Париж и осуществил финансовую часть операции: обратил все мои средства, около тридцати тысяч фунтов, в наличность – теперь, куда бы я ни поехал, я мог увезти деньги с собою, а также воспользоваться ими в любой момент без необходимости вступать в переписку с кем бы то ни было или иным образом обнаруживать мое местопребывание. На сем денежные мои дела были благополучно улажены. Не стану докучать вам рассказом о том, как я выправлял паспорта; скажу лишь, что в качестве временного нашего прибежища я выбрал, в соответствии с романтичностью приключения, один из самых прекрасных и уединенных уголков Швейцарии.
Что до багажа, то я собирался выехать без такового. Необходимый гардероб можно приобрести на другое утро в первом же крупном городе на нашем пути. Было, однако, всего два часа пополудни. А как прикажете распорядиться временем, что оставалось до девяти вечера?
Я еще не видел собора Парижской Богоматери; туда я и поехал. Около часа провел я в соборе, затем направился в Консьержери, во Дворец правосудия, потом в величественную часовню Сент-Шапель. Но до вечера было по-прежнему далеко, и от нечего делать я решил побродить по соседним переулкам. Помню, в одном из них встретился мне старый дом с надписью на стене о том, что «здесь проживал каноник Фюльбер, родной дядя Элоизы, возлюбленной Абеляра». Не знаю, сохранились ли до наших дней эти старые улочки, в которых полуразрушенные готические церкви приспосабливались под склады и магазинчики. В числе прочих лавок, меж которыми попадались и занятные, и совершенно неинтересные, была одна, принадлежавшая, по-видимому, торговцу старинной мебелью, оружием, фарфором и всевозможными украшениями. Я вошел в темное пропыленное помещение с низким потолком. Хозяин занимался чисткою инкрустации на каком-то старинном оружии и предоставил мне бродить по магазинчику и изучать собранные в нем реликвии, сколь мне заблагорассудится, и я уже добрел до дальней стены, единственное ячеистое окно которой глядело на меня скоплением грязнейших стекол, обрамленных круглыми рамками. Дойдя до окна, я повернул было обратно, когда взгляд мой упал на большое зеркало в потускневшей старинной раме. В зеркале этом, стоявшем в углублении под прямым углом к боковой стене, отражалась расположенная за этой же стеной ниша, какие в старинных домах именуются, как я слышал, альковами; в этом алькове, увешанном и заставленном всяким пыльным старьем, сидели за столом и беседовали трое. Двоих я сразу узнал: один был полковник Гаярд, другой – маркиз д’Армонвиль. Третий же, вертевший в руке перо, был худой бледный господин с черными прямыми волосами и испещренным оспинами лицом, выражение которого выдавало натуру низкую и подлую. Тут маркиз поднял глаза, вслед за ним к зеркалу обернулись и два его собеседника. На мгновение я растерялся. Ясно было, однако, что сидевшие за столом меня не узнали, да и не могли узнать, поскольку в комнате стоял полумрак, а свет от окна падал на мою спину, так что они могли видеть только мой силуэт.