Око, смотрящее в внутрь
В тот день, как и во многие прочие, Эндрю Уэст шел по городу, ведомый не целью, но привычкой. Он не любил суббот — они напоминали ему о жизни за пределами стен лаборатории, где холодный свет ламп казался ему надёжнее солнечного. Улицы были многолюдны, шумны, раздражающе живы. Люди смеялись, курили, спорили, любовались витринами, будто сами себе были достаточны. Он чувствовал себя в этом хоре чуждым, но не тяготился этим чувством. Скорее — находил в нём привычное утешение.
Он должен был свернуть налево, к книжному магазину, где его ждали судебные протоколы по последнему делу. Однако шаг его замедлился, а затем и вовсе остановился. Напротив, в стекле неказистой галереи, выкрашенной в серый, выцветший цвет, он увидел... глаза.
Картина — пусть и всего одна, что висела у самого входа — излучала странное, тревожное притяжение. Там была женщина. Или, точнее, — её взгляд. Ни лица, ни тела — только глаза, столь живые и пронзительные, что Эндрю невольно шагнул ближе, будто бы под гипнозом.
Он не верил в мистику. Его профессия — вычёркивать «необъяснимое» из уравнения, раскладывая мрак по полочкам: мотив, метод, улики, доказательства. Но эти глаза... Он поклялся бы, что видел их прежде, где-то на границе памяти, в размытом сне или детском страхе, спрятанном в бессознательном.
Рука его потянулась к дверной ручке. Он вошёл.
Внутри стояла суета: коллекционеры, студенты-художники, пожилые дамы с бокалами. Возле каждой стены сгрудились люди; кто-то обсуждал оттенки, кто-то спорил о цене. И всё же глаза на полотнах словно глядели сквозь шум.
Пытаясь разглядеть подпись, Эндрю потянулся ближе. Кто-то задел его локоть; он обернулся и увидел девушку в чёрном платье. Свет падал на её лицо так, что оно казалось будто вырезанным из слоновой кости.
— Прошу прощения, — произнесла она мягко. — Слишком тесно, правда?
Улыбка вышла у неё почти извиняющейся.
— Ничего, — ответил он, делая шаг в сторону. — Тут… трудно оторваться. Эти глаза…
— Они странно цепляют, — согласилась девушка. — Я, признаться, возвращаюсь к ним уже раз пятый.
— Вы… разбираетесь в живописи?
— О, я только смотрю, — она неопределённо повела плечами. — Зовут Серафина.
Имя прозвучало одновременно старинно и естественно, как будто она носила его всегда.
Эндрю назвался, и они ещё минуту стояли рядом, будто случайные попутчики у открытого окна поезда, из которого одновременно и хочется, и страшно глядеть.
— Кажется, здесь душно, — сказала она. — Хотите пройти дальше? Там, в глубине, меньше людей.
Он кивнул. И, ступая следом, вдруг заметил, как толпа расступается перед ней — легко, почти беззвучно, словно заранее знала её маршрут.
Вы вернётесь, — шепнёт она ему намного позже.Но сейчас были только шум, запах масляной краски и глаза, глядящие с холстов сквозь людей.
Глаза не спят
пальцы. краска. кровь?
…смотрела.долго.слишком долго.
он дотронулся —до картины.или до меня?
неважно.всё равно не чувствую пальцев.всё — пульсирует.виски.воспоминания.камера. свет. мама?
не здесь. не сейчас.они говорят — Эмили, ты…кто?
Серафина.так легче.
глаза,они снова плачут на холсте.а я — рисую.потому что иначе — не замолкнут.
когда я увидела его —серый человек.но трещина в нём есть.тонкая.мне нравится,когда ломается.тишина. люди. логика.
ты же не хочешь его убивать?
нет.или…да?
если он узнает имя —настоящее —всё начнёт… рушиться.по порядку.в обратном.
краски кончились.теперь — только кровь.
он ушёл.но остался.в стенах.в воздухе.в моих зрачках.
я не хотела.не должна.но он дышал слишком громко.и смотрел —глубже, чем позволено.
может быть —я ему тоже снилась?я часто прихожу во снах.в белом.в красном.без лица.
я положила новую кисть в воду.вода стала мутной.не от краски.от памяти.
Серафина… ты снова рисуешь их?— ш-ш-ш… не мешай.— ты обещала.
я лгала.мне можно.
они все плакали,перед тем, как умерли.даже тот мальчик.с волосами цвета золы.
(он кричал —не из-за боли.из-за того, что узнал моё имя.)
не смей говорить его.никогда.ни за что.имя — это нож.
Эндрю.он не должен знать.пока не станетпоследним.
---
Он проснулся рано.Не от будильника — от ощущения. Как будто кто-то тянул за край сна, заставляя провалиться обратно, но без возможности уснуть.
На кухне капал кран. Секундный метроном.Он всё ещё чувствовал запах. Её.Масло, краска, холодная пыль старой галереи.
Он не был склонен к воспоминаниям. Память — не инструмент, а помеха в его профессии. И всё же… эти глаза.Картины, одна за другой, пронеслись перед внутренним взглядом. Он, как всегда, хотел рационального объяснения.