— Эмили?
Её голова дёрнулась. Она резко вскочила, как зверь, загнанный в ловушку.Глаза — не её. Расширенные зрачки, почти чёрные, стеклянные. Губы порваны от укусов. В её руке — ножницы. Она держала их, как будто это был ключ от выхода. Или последнее оружие против кого-то, кого видел только её разум.
— НЕ ПОДХОДИ! — закричала она, и голос был чужим, как будто её горло одолжили на мгновение демоны.
Эндрю застыл.
— Это ты... ты их привёл... ты... ты...
— Эмили, прошу... — он не узнал собственный голос. Сломанный. Мягкий. Почти умоляющий.
Она дрожала. И вдруг — медленно, как если бы её кости вспомнили, что значит быть человеком — осела на пол. Сломалась.Ножницы выпали. Она начала всхлипывать.Как ребёнок, потерявший дорогу домой.
Он подошёл. Медленно. Очень осторожно. Присел рядом. Не прикасаясь. Не говоря ни слова.
И тогда она прошептала:
— Мне так страшно, Эндрю. Я не знаю, кто я. Они приходят ночью. Шепчут. Говорят, что всё неправда. Что я выдумка. Что ты выдумка.*Скажи мне, что ты настоящий.*
Он закрыл глаза.Он бы солгал.Он хотел.Но не смог.
— Я… я не знаю.
И в этот момент она посмотрела на него — без маски, без улыбки, без своей странной элегантности.И он понял: она была не загадкой. Не искусством. Не страстью.Она была сломанным человеком.И он…влюблён был в каждую трещину.
Если я рядом
Он остался.
Не уходил. Не мог.
Когда паника схлынула и она затихла — почти растаяв в собственном теле, как воск под огнём, — он просто сидел рядом. Тишина стала их общим языком. Плотная, напряжённая, но честная. Он не знал, как правильно. Но знал, что оставлять её одну — неправильно.
Эмили сидела на полу, прислонившись к стене. Глаза её были покрасневшими, дыхание всё ещё неровным, но она вернулась. Хотя бы на время.
— Хочешь воды? — тихо спросил он.
Она кивнула. Едва заметно.
Он нашёл стакан на кухне, нашёл фильтр. Всё было каким-то слишком нормальным — и это раздражало. Как будто быт не знал, что в соседней комнате разваливается на части человек.
Он вернулся. Подал ей. Она взяла двумя руками, как ребёнок, опасаясь разлить. Сделала глоток. Потом ещё. Поставила стакан рядом. И посмотрела на него. Долго.
— Ты ведь должен был уйти.
— Да, — ответил он честно.
— Почему остался?
Он хотел ответить: *Потому что люблю.*Но сказал:
— Потому что ты бы не справилась одна.
Она опустила глаза. Помолчала. Потом едва слышно:
— Ты прав.
Он присел рядом. Не слишком близко — чтобы не напугать. Просто был.И она сдвинулась ближе. На какое-то ничтожное расстояние. Настолько, чтобы его рука могла случайно коснуться её.
— Мне становится легче… когда ты не боишься меня.
— Я боюсь, — ответил он тихо. — Но не тебя. А того, что ты в это веришь.
Она молчала.Он чувствовал, как её тело всё ещё вздрагивает — иногда резко, как будто нервная система сама разряжалась. Но это были уже не приступы. Это было… последствие.
— Эндрю… если я снова исчезну в себе… — она посмотрела на него. — Просто... не давай мне умереть. Хорошо?
Он кивнул. Очень медленно.
Когда наступила ночь, он устроился на диване. Она лежала в своей комнате — двери не закрывала. Как будто между ними не могло быть границ.Он не спал. Слушал.
Иногда ей снились кошмары. Иногда она бормотала что-то на грани сна и бреда. А он просто слушал. Просто был.И этого — сейчас — хватало.
Рассвет, которого не будет
Через три дня после их смерти дверь квартиры вскрыли.
Запах растворённой боли и старой краски.На полу — следы того, кто больше не дышит.На стене — картина, последняя. Почти пустая. Тонкие линии. Лицо, которого уже нет. Его руки, будто тянутся к свету.
Полицейский, что первым вошёл, не смог остаться в комнате дольше минуты.Он сказал потом, что почувствовал, будто кто-то плачет прямо у него за спиной.
На столе нашли письмо. Без адреса. Без подписи.
«Я хотела быть нормальной. Хотела любить.Но любовь — это тоже лезвие.
Он был единственным, кто видел меня. Настоящую.И всё равно остался.
Прости.Если существует где-то другой мир — не тот, где кровь пахнет краской,а где можно просто держать чью-то руку, —я буду ждать его там.»
Дело закрыли через месяц. Под заголовком:**«Художница с мёртвыми глазами: трагедия, которая потрясла город»**
Но никто не знал их настоящих имён.
Никто, кроме стены, на которой больше не рисуют глаза.
---
Утро пришло, как будто ничего не произошло.Луч света, робкий и тёплый, скользнул по лицу Эмили, затронув её щёку, будто кто-то коснулся её с любовью.
Она приоткрыла глаза. Несколько секунд — незнакомое ощущение: лёгкость. Не гнетущая тишина, не голоса в углах комнаты, не пульсирующее безумие в висках. Просто — свет. Воздух. Мягкий голос с кухни, бормочущий что-то о подгоревших тостах.