Но объяснения не было.
Он сел за стол. Открыл блокнот.Пустая страница. Странно. Он не мог вспомнить — записывал ли что-нибудь накануне? Хотя точно знал, что держал ручку.
Рядом, в углу, валялось что-то.Салфетка. На ней — след.Тонкая линия. Почти изящная.Как мазок. Или…
Он подошёл ближе.Это была капля краски.Кроваво-красная. Почти сухая.Не его.
Он задумался, но на этот раз — не в том ключе, к которому привык.Мысль не шла логично. Она двигалась иначе. Вбок. Вглубь. Вниз.
"Вы вернётесь", — сказала она.
Он снова услышал это в голове.Тихо. Почти шёпотом.Слишком уверенно.
Он встал. Пошёл умываться.И когда посмотрел в зеркало — показалось, что за его плечом мелькнула фигура. Белая.В отражении.Но когда обернулся — никого не было.
Эндрю не верил в сверхъестественное.Он верил в патологоанатомию, криминалистику, отчёты и улики.
Но почему тогда его сердце билось так, словно он стоял не на кафельном полу своей ванной, а на краю чего-то глубокого, непроницаемого —и живого?
Следы, которые не хотят стираться
Утро в судебном морге начиналось, как всегда, с тяжёлого запаха дезинфицирующего раствора и хрупкого скрежета колёс каталок по кафелю. Эндрю Уэст пришёл раньше других. Он надеялся, что так удастся вывести шум вчерашней галереи из памяти, но память упорствовала: из глубины сознания всплывали серые глаза на полотне и спокойный голос женщины, назвавшейся Серафиной.
На столе дежурного уже лежала свежая карта: «невыясненная причина смерти, женщина, приблизительный возраст тридцать пять, обнаружена в своей квартире, явных признаков насилия нет…»— сухие строки. Он машинально пролистал до фотоприложения и замер: зрачки покойной расширены, радужка светло-каряя с редкой, почти янтарной россыпью. Тот же оттенок он видел вчера на картине, висевшей у входа.
Совпадение? Он сделал пометку на полях — привычный жест. Но мелкие мышцы лица дрогнули, будто от внезапного холода.
На вскрытии факты упорно — почти демонстративно — отказывались складываться в преступление: чистые лёгкие, интоксикации нет, синяков или следов удушения нет. Оставалось лишь тонкое, неуловимое ощущение, что перед ним мёртвое тело, в котором смерть выглядела… подчеркнуто аккуратной. Окончательное заключение он оставил «до гистологии», но в блокноте вывел жирно:
Цвет глаз — проверить с картиной № 7, дата экспозиции: вчера.
Еще одно случайное совпадение — а, может, всего лишь выходной — и мысль показалась бы смехотворной. Но она пульсировала, как крошечная заноза в пальце.
В обед Эндрю отправился в фотоархив. Большинство снимков он листал быстро; рутина не требовала созерцания. И всё-таки два кадра заставили его задержать дыхание. Две женщины, умершие с разницей в полтора месяца: глаза на посмертных фото словно смотрели прямо сквозь объектив — тот же стеклянный испуг, тот же янтарный отсвет.
Он положил снимки рядом. Если бы это был холст, кисть художницы поменяла бы лишь угол штриха.
Доказательство? Нет. Чего именно? Тоже неизвестно. Но внутренний метроном, всегда чёткий, сбился, как часы, уронившие гирю.
Вечером он оказался у той же галереи почти случайно — так ему хотелось верить. На стеклянной двери висела табличка «CLOSED», но внутри горел тёплый жёлтый свет. По коридору скользили тени рам и подвесов.
Эндрю постучал костяшками пальцев. После секундной паузы дверь отворилась. Перед ним стоял седой галерист с аккуратной бородкой и старомодным жилетом.
— Приём закончен, — произнёс он мягко.
— Простите, — я вчера случайно оставил здесь перчатку. Чёрная кожа, правый карман дивана у окна.
Старик недоверчиво сощурился, но пустил его внутрь.
— Художник очень не любит, когда бродят после закрытия, — заметил он, ставя щеколду.
— Она часто задерживается?
— Почти всегда, — ответил галерист. — Приходит поздно, поправляет освещение, местами сам холст… Странная привычка, но гений имеет право на каприз.
— Она, — машинально повторил Эндрю. — Но имени вы, конечно, не назовёте?
— Художник пожелал анонимность, — улыбнулся смотритель. — Мы подписываем каталог инициалами «E. S.» — этого достаточно.
Его взгляд на секунду сделался задумчивым, словно он хотел добавить что-то ещё, но передумал.
Перчатки, разумеется, не нашлось; галерист развёл руками, вежливо направляя к выходу.
Снаружи воздух пах февральским дымом и талым снегом. Эндрю поймал себя на том, что считает шаги до ворот: десять, одиннадцать, двенадцать… будто фиксировал координаты преступления, которого ещё не доказал.
«Нужно узнать её настоящее имя»,— простая фраза приобрела внутри гранитную тяжесть.