Он поднял воротник пальто и оглянулся. Сквозь мутное стекло витрины мерцал ряд женских глаз. Казалось, они слегка поворачивались за его движением.
Эндрю ускорил шаг. На этот раз воспоминание не отступало — оно шло следом, повторяя его дыхание.
Если совпадения накапливаются, значит это уже не совпадения.
Он знал: завтра во время вскрытия он будет искать микроскопические детали, которые должны опровергнуть его тревогу. Но уже сейчас подозрение стало навязчивой идеей, и разум, привыкший к порядку, начал строить иную, мрачную логику.
Кошмар
Ему снился сон.
Он стоял в белой комнате, где не было ни окон, ни дверей. Свет — рассеянный, холодный, словно исходил из самих стен. Воздух вибрировал, как вблизи провода под током.
Перед ним висела картина.
Он знал её — глаза, те самые. Но теперь они были не на холсте. Они были *живыми*. Следили. Шевелились.
Он сделал шаг вперёд, и пол под ногами заскрипел, будто он ступал по доскам, намокшим от времени. Когда подошёл ближе, глаза на картине моргнули.
Он замер.
Веки сомкнулись — и открылись снова. В этот раз взгляд был другим: изучающим. Почти жалостливым.
— Ты же знаешь, — сказал женский голос за спиной.
Он обернулся — никого. Только отблеск в стене — словно фигура, не дорисованная до конца. Он снова посмотрел на глаза. Они стали больше. Они разрастались, занимая весь холст, затем — всю стену. И вскоре он стоял один, окружённый только взглядом.
— Ты смотришь слишком долго, — прошептал кто-то.
Он попытался отвести взгляд, но не мог. Его зрачки словно приклеились. Сердце билось громко, и он понял, что не дышит.
И тут глаза начали плакать.
Кровавые слёзы медленно стекали по стенам, и с каждым капающим звуком он чувствовал, как в его голове расползается холод. Шёпот множился.
Эндрю. Эндрю. Эндрю.
Он закрыл глаза — и провалился.
Он проснулся в темноте. Пот заливал лоб, простыня была сброшена. Грудь ходила часто, как у загнанного зверя.
Капал кран. Он снова.
На часах — 3:33. Идеальное число для кошмара, подумал он, не без мрачной иронии.
Он пошёл в ванную, включил свет и плеснул в лицо холодной воды. Сердце медленно приходило в норму.
Но когда он посмотрел в зеркало — замер.
Под глазами были синяки, будто он не спал неделю. Зрачки расширены. Он даже показался себе незнакомым — или чужим.
Он нагнулся к крану, но краем глаза снова заметил: за его спиной — движение. Он резко обернулся. Тень. Она скользнула по коридору.
Он бросился туда — никого. Только настенные часы тикали, как бомба с отложенным действием.
Он снова лёг, но не спал до рассвета.
На подушке осталась тёмная линия — не то от пота, не то от чего-то ещё. Он провёл пальцем: тонкая, вишнёвая полоса. Как след от кисти. Или...
Он не стал думать дальше. Просто встал, заварил кофе и сел к блокноту.
На новой странице было записано слово. Его рука дрогнула.
«СМОТРИ»
Ни заглавий, ни даты. Только это. Он не помнил, чтобы писал. Но почерк — его.
Он вырвал лист, скомкал, бросил в мусор.
Но всё утро ощущал: кто-то — или *нечто* — ждёт, когда он снова закроет глаза.
Сон не закончился. Он просто временно отпустил.
Рецидив
и снова глаза (они не моргают)
…было холодно.Слишком.Но окно закрыто.Я проверяла. Я всегда проверяю.Значит — это внутри.Мороз под кожей. Там, где кисть дрожит. Где сердце гудит.
Я знаю, что он смотрел на меня. Вчера.Не глазами. Внутри.Он… он был другой. Он не как те.
Имя — я не сказала своё. Я ведь не дура.Я сказала Серафина. Звучит красиво, звучит… гладко.
Он посмотрел на картину, ту самую.С глазами.Ты её помнишь, да?Слишком близко подошёл.Он чувствует. Чуть-чуть. Совсем немного.Но этого достаточно.
Я ведь не хотела его рисовать.Не сразу.Но его глаза — они такие… простые. Человеческие.И в них столько неправды. Я же вижу.Я вижу.Все вы лжёте глазами.
Краска заканчивается. Кровь — нет.Я думала, если я не буду смотреть в зеркало, они исчезнут.Но они остались на холстах.Теперь там я.Теперь я в них.И если кто-то сотрёт глаза — я исчезну. Навсегда.(или наоборот)
кисть в рукедрожитсновасноваснова
Я больше не хочу смотреть в их лица. Только в глаза. Только туда.Это — единственное, что говорит правду.И если я их рисую, я знаю, что будет потом.
Я не помню, сколько их было.Сколько картин.Сколько раз я мыла руки.
Но я точно помню:он сказал — «приятно познакомиться, Серафина».
И я ответила.Словами, которых не было.
Первичная индефикация
Те, кто молчит, — слышат громче
Кафе было почти пустым.На стенах — чёрно-белые фотографии: дым над улицами, старики с морщинами, женщины в платьях сороковых годов. Я выбрал это место случайно, или… может, просто хотел убежать от привычных интерьеров. От протоколов. От луж крови, которые не вписываются в эстетику фаянсовых чашек и лимонного пирога.