Зато у них были военнопленные, и хотя лица тех мужчин были неузнаваемыми после допросов и просто вымещения злобы, их все ещё приходилось кормить.
Их приходилось кормить и Сирин остро осознавала, что едят они пайки её сослуживцев, которые уже больше никогда не откусят хлеба. Вчера это были ее друзья, они играли за одну спортивную команду в академии, крали табак у старшекурсников и делались первыми любовными похождениями. А сегодня они были мертвы и их убийцы доедали их пай.
Сирин рычала от ненависти и бессилия, глядя, как капитан её первого полка протянул пленному темеранцу бутылку с бесценной водой. Ничего в лице гуля не выражало враждебности, даже когда мерзавец взглянул на предложенный дар с непрекрытым презрением.
- Когда-нибудь ты поймёшь, Ромеро, - сказал капитан, после того, как Сирин пнула пленника ногой в грудь с такой силой, что ключица провалилась внутрь. - Все мы вылезли из одной пизды.
Она была юна, полна праведного гнева и достаточно самодовольна, чтобы позволить себе думать о своих начальниках с пренебрежением. Капитан Варгат, наполовину седой в свои тридцать лет, представлялся ей старым брюзгливым дураком, который сам не понял, что сказал для красного словца.
Через четыре года шипованая подошва сапога ударила её в спину и она упала в жидкую тропическую грязь, выставив вперёд связанные руки.
Совсем молодой солдат спросил, где спрятан самолёт, но Сирин сделала вид, что не понимает языка.
Конечно, он не поверил ей и на этот раз удар пришелся ей в затылок. Боль вспыхнула, но этого было недостаточно, чтобы причинить урон прочному звериному черепу. Маленький солдат это знал и вслед за ботинком Сирин на голову обрушился приклад винтовки.
В приступе слепой ярости он нанес ей семь или восемь бесцельных ударов куда придется, и она точно знала, почему он так с ней поступает. Накануне прицельный снаряд уничтожил целый полевой лагерь, и может это была иллюзия, но в сжатой мальчишеской челюсти, она видела боль.
Пережив это, Сирин считала, что поняла, что капитан Варгат имел в виду. Что их враги такие люди с такими же проблемами, им тоже дали в руки оружие и показали, куда стрелять. Их потери так же жалили, их мертвым было так же наплевать. Что в глазах противника Хеляне казалась таким же подонками, как они сами. Это лишь вопрос восприятия и в этом вся мудрость.
Ей понадобилось ещё несколько лет. Она всё ещё была слишком незрелой, чтобы понять, - они являлись подонками. Ей не потребовалось столько мужества, чтобы впервые убить человека, сколько понадобилось, чтобы признать, - они были подонками и будут ими снова.
Южане тоже подонки и если им позволить, то они разграбят всю планету и поработят все народы, и это даже не вина северян. Но какая разница, если это вынуждает их делать то же самое? Они отбирают земли, грабят города и надевают ошейники на темеранцев, застявляя их возделывать краденую землю.
Это не вина северян, что правительство Эльджин продажно и состоит из воров, развратников и властолюбцев. Но мистер Рипли прав, - они с радостью платят за распрадаваемые по дешевке блага, спонсируя коррупционный режим и прекрасно понимают, что делают.
Очень легко задирать носы и плеваться в культуру рабства эльдов, закрывая глаза на собственную. Ведь их рабство "другое", праведная справедливая мера, только для плохих людей. Только какая разница, если они тоже теперь плохие люди?
Всё это просто ярлыки, без всякого истиного смысла поделили мир на белое и черное, гонимое и привелигерованное, модное и устаревшее. На самом деле все они одинаковые и вылезли из одной пизды. К сожалению, Сирин никто об этом не сказал, когда она была ребенком и ещё могла не испачкаться.
Может быть, если бы Сирин не знала любви и не видела ничего ценнее денег, то она тоже продавала бы свою страну?
Может быть, Сирин тоже могла бы жениться и убивать ради богатства, если бы относила шкуру Адоры Брукс?
Кто знает, выжила бы она вообще, проживи она жизнь Элая?
С этой мыслью Сирин останавливается на крыльце своего дома и прячет файл фальшивой документацией под пальто.
Она думает о времени, когда она не видела зла за пределами книг, о доме и алтаре в храме весны на погосте, перед которым было принято давать обещания.