- Я верю тебе, - отвечает она, выводя успокаивающие волны по его плечам и шее.
- Я хочу быть послушным, - он произносит это как мантру, сильнее прижимая лицо к её бедру. - Пожалуйста, могу я попытаться?
Сирин понимает, что она даже не догадывается о глубине страдания за этими словами. В очередной раз, она ничем не может помочь кроме того, чтобы просто быть там так долго, как потребуется.
Скука
За две недели Элай понимает, что госпожа была права, когда говорила, что он будет чувствовать себя скучающим и одиноким, проводя весь день наедине с собой.
Он всё ещё религиозно ценил свою прекрасную рутину. Изо дня в день он оставался сытым и тёплым. Его травмы и синяки зажили, а новые так и не появились. Его труд приносил удовлетворение. Его хозяйка полна милости и сострадания. И даже его наказание, которое изначально было отвратительным, в итоге перестало его пугать.
Каждый день в одиночестве он тренировался, чтобы поддержать фигуру и не дать телу забыть навыки, развивал свои способности в кулинарии и дремал в середине дня в пятне солнечного света на ковре, как кошка.
Каждый день он проводил время в спальне своей госпожи, нагло изучая её вещи под предлогом вытирания пыли. Оказалось, его госпожа имела склонность не только к бардаку, но и к накопительству. Он так и не смог пройти через все сокровища, захламляющие её комнату. Он мог тратить часы, разглядывая фотокарточки, записки, рисунки, брелоки, статуэтки, свечки, блокноты, маленькие зеркала, декоративные украшения, ремни и кружевные сорочки... Элай никогда раньше не видел женской спальни, которая бы так походила на гнездо сороки. Если госпожа знала о его посягательствах на её вещи, то она ничего не говорила.
За последнюю неделю она мало что говорила. Её работа приносила ей какие-то неприятности, и даже дома у неё едва было время, чтобы принять душ и поужинать прежде, чем она снова уходила в работу. Для него это должно было быть облегчением.
На деле это устрашало. Первые несколько месяцев раб считался новинкой и владельцы всегда находили свободное время, чтобы поиграть с ним. Элай же чувствовал себя игнорируемым, как это бывало перед тем, как он снова выставлялся на продажу.
Он сопротивлялся этому чувству. В то немногое время, что хозяйка уделяла ему, она все ещё улыбалась ему, ела с ним, делала комплименты его стараниям и проводила рукой по его волосам. Но затем она проводила остаток вечера над бумагами.
Элай говорил себе, что это не значит, что она предпочитала работу. Очевидно, у неё не было выбора. Ему нужно было не мешать и быть почтительным, эта работа оплачивала всю его сытую жизнь, эта работа оплатила его появление в этом доме.
Но он не мог избавиться от мысли, что всё это его вина. Что он оказался не достаточно хорош, не достаточно красив или интересен. Он все ещё не научился общаться, и когда госпожа заводила с ним разговор за ужином, он в основном всё ещё улыбался и кивал головой. Он был слишком приставуч и требовал слишком много внимания. Он был слишком глуп и упускал, что-то важное. Он боролся с этими страхами, но чаще проигрывал.
Каждый день он возвращался к пакету с вещами, в которых был продан.
Когда госпожа отдала ему их, то сказала просто "убрать куда-нибудь" и ничего в её лице и голосе не говорило о том, что она хочет, чтобы он надел их снова.
Каждый день он думал, что возможно, был бы более интересен ей, если бы надел их. Возможно, тогда бы она хотела его.
Он понравился ей шлюхой, но когда она купила его, то одела как благопристойного человека и больше никогда не раздевала обратно. Сколько бы Элай не думал об этом, он не мог её понять.
Иногда госпожа смотрела на него с вожделением, но даже когда он старался быть соблазнительным, она оставляла его неприкосновенным.
Элай думает, что если бы он мог получить в руки немного косметики и более откровенную кокетливую одежду, то он пробился через её хладнокровие. Однажды он рассматривает вариант просто встретить её обнажённым на коленях и играть распутство, как его учили. К несчастью, он слишком труслив для этого.
Каждый день в безопасном уединении своего ума он продолжает тосковать по её милости и бояться её хладнокровия.
Он думает о её имени на внутренней стороне его ошейника. Он беззвучно произносит его, пробуя. Госпожа Сирин. Пожалуйста, госпожа Сирин. Спасибо, госпожа Сирин. Сирин, Сирин, Сирин...
Странно, что когда он видел её в борделе, он был уверен, что её мертвенно серая кожа будет холодной. Но госпожа Сирин намного теплее него, горячая, как печка.
Когда он видел её в борделе он верил, что если она когда-нибудь его схватит, то будет груба и жестока, и сломает его, как спичку. Но госпожа Сирин терпеливее и добрее, чем он когда-либо будет заслуживать.