Когда он пытается вмешаться и остановить это кощунство, она впервые по-настоящему на него кричала.
- А ну брысь отсюда! Ни шагу вперёд! - она угрожающе указывает на него метлой, пока он замёрз в дверном проёме. - Я едва успела не дать тебе схватить осколки руками! А теперь ты хочешь, чтобы доктор Льюис зашивал тебе пятки?
Элаю ничего не осталось, кроме как сидеть на полу за порогом кухни и рыдать от собственной бесполезности. Хозяйка оставалась глуха к его вине и мольбам о наказании.
Он раскаивался, за то, что нарушил её правила, испортив её вещи.
- Ты сделал это нарочно?
Конечно же, нет.
- Я не зря использовала слово "злонамеренно". Я даже подчеркнула его в бумажном списке, как раз для таких случаев.
Он не смог исполнить простейшее поручение для неё.
- Ещё я не огорчалась из-за вина, - она закатывает глаза.
Он испортил деревянный паркет.
- Это не натуральное дерево, всё отмоется обычной водой. И ты даже представить себе не можешь, до чего я доводила эти полы, пока ты не появился.
Он разбил посуду, вызвав новые финансовые затраты.
- Я купила эти бокалы в магазине бесконечных распродаж по 25 цид за коробку. Как и всю остальную посуду здесь, - она демонстративно показывает кусок, который некогда был ножкой бокала. - Я могу позволить себе выбрасывать посуду каждый раз после использования вместо того, чтобы её мыть. Вот насколько это дёшево.
Его красивая одежда совсем не дешёвая и она уничтожена.
- Может быть, но это всего лишь одежда. Черт возьми, Элай, ты ухаживаешь за моей одеждой и моим домом. Ты не мог не заметить, что я по-скотски отношусь к вещам. Почему ты считаешь, что я относилась бы иначе к вещам, которые купила для тебя?
Элай оцепенев смотрел, как осколки из совка летят в мусорное ведро, а на замену метле появляется мокрая тряпка.
Самым нелепым и устрашающим было то, что он верил, что она не играет с ним, а говорит именно то, что думает. Не было ни лести, ни утешения, ни голоса, полного сострадания, что внушить ему чувство безопасности и ударить из-под тишка. Каждый взгляд его госпожи красноречиво говорил о том, что она думает о его умственном развитии и как она раздражена.
Эта женщина сошла с ума.
Элай бил посуду раньше, и дешёвую, и дорогую. Он много раз пачкал одежду своих владельцев, их гостей и клиентов в борделе, и даже когда это было поправимо, они всегда заставляли его пожалеть.
Он раб. Он существует, чтобы обслуживать потребности своих господ, а не вынуждать их заботиться о нём. Он должен приносить прибыль, а не тратить деньги впустую. Он должен устранять любой беспорядок прежде, чем он будет замечен, а не наблюдать, как его госпожа работает вместо него.
Эта женщина сумасшедшая. При всём уважении к ней, всё, что она говорит чушь собачья и не имеет ничего общего с реальным миром.
- Без обид, но то, что ты говоришь не соответствует ситуации, - сказала она, словно читая его мысли. - Ты реагируешь, будто ты не облил себя вином, а как минимум уронил младенца головой вниз.
Когда его чудесная госпожа присела на корточки рядом с ним, он все ещё ждал удара. Вместо этого она вытерла руки о собственную одежду прежде, чем прикоснуться к нему.
- Единственное, что меня действительно беспокоит, это что было бы, сломай ты что-нибудь, пока меня не было дома. Что если бы ты нечаянно сжёг мою форму утюгом? Сжёг сам утюг? Разбил зеркало? Пролил что-то на ковер?
Всё это очень похоже на его обычную неловкость, и он верит, что свихнулся бы, ожидая суда весь остаток дня.
- Меня не волнуют несчастные случаи, - говорила она, и её ладонь крепко обняла его затылок. - Ты меня волнуешь.
Хозяйка прижала губы к его лбу, оставив крепкий поцелуй на его коже. Его никогда так не целовали. Слишком долго, чтобы быть случайностью, слишком целомудренно, чтобы быть кокетством, и с громким комическим "чмок", уничтожающим любую драматичность.
Он не знает, как называлось то, что он почувствовал в тот момент. Будто он заслужил награду, или наоборот, он был наградой. Будто он был чем-то ценным, желательным и нужным. Будто он был настоящим.
Это было больно.
Это было прекрасно.
Он думал об этом снова и снова. Ночью в постели, в душе, когда готовил и за чтением, когда ему приходилось раз за разом возвращаться к началу страницы, потому что его мысли уплывали.
Он стал преследовать свою госпожу, как собака, несмотря на сохранившийся страх, и ничего не мог с собой поделать. Он не мог не прислушиваться к её утреней рутине и не мог дождаться её возвращения домой. То как она искренне улыбалась, когда заходила в дом и видела его у своих ног, было единственным, что облегчало его муку. Часы, которые она проводила в гостиной за работой с документами, превратились для него в пытку.