Элай представляет себя лежащим на полюбившемся ему ковре возле её ног, и на нём нет никакой одежды, кроме белых носок и футболки задранной до самых подмышек. Он лежит на боку, его ноги бесстыдно расставлены и согнуты в коленях, и он продолжает медленно трахать себя прямо под внимательным взглядом госпожи.
По какой-то причине ему разрешено смотреть на неё, и он видит грязную ухмылку на её лице и то, с каким увлечением она наблюдает за каждым его движением.
"Это то, что ты хотел показать мне, дорогой?" - спросила бы она. - "Почему бы тебе не раскрыть себя пошире ради меня?"
Элай раздвигает пальцы внутри себя "ножницами", и фантазия о том, как госпожа хвалит его за то, как красиво он выглядит и как он послушен, ослабляет любые опасения в его груди. Как в своём воображении, так и в реальности, он распутно стонет, надеясь ей угодить.
Стыд накрывает его, несмотря на безопасное одиночество. С ним что-то не так, если он намерено фантазирует о том, как владелец играет с ним? Он не припомнит, чтобы когда-либо раньше он предпочитал думать об этом. Наоборот, он всю жизнь пытался избавиться от мыслей о том, что люди делали с его телом.
Может быть, дело в том, что госпожа Сирин ничего с ним не сделала? Или в том с какой отчаянной силой он хотел получить любую её похвалу и одобрение? Может быть, Элай просто шлюха, как ему всегда говорили...
Воображаемая хозяйка не называет его шлюхой, когда он проталкивает в себя три пальца. Она называет его "мой мальчик" и говорит, что теперь она единственная, кому разрешено смотреть на него в таком виде.
Элай помнит, что она говорила после того, как впервые рассказала ему о правилах.
Госпожа Сирин собственнически относится к своему рабу, и она не хочет, чтобы кто-либо кроме неё прикасался к нему, улыбался ему или даже смотрел на него слишком пристально. Элай так и не дал ей знать, как он счастлив это слышать. Если бы он мог иметь любую волю, то он предпочел бы вообще никогда больше не покидать стены дома госпожи.
Он продолжает растягивать себя, представляя обжигающий взгляд своей владелицы, пока не считает себя достаточно свободным, чтобы принять страпон стандартных размеров. Задумавшись, он сожалеет, что нет никакой пробки, чтобы сохранить достигнутый результат, ведь не известно, как надолго госпожа собирается задержаться в гостях. Ему придется повторить подготовку, если это займет больше пары часов.
Следующим шагом Элай решает разобраться с пирсингом. Кто-то собрал все его сережки в крошечный крафтовый пакет, и он на всякий случай тщательно промывает их с мылом прежде, чем снова использовать.
К сожалению, прокол в его языке потерян за те несколько недель, что он пустовал. Элай знает, что штанга делала ощущения при оральных ласках интереснее, но даже если он наберётся решимости самостоятельно обновить пирсинг, то это сделает его язык опухшим и неповоротливым на несколько дней.
Зато ему удаётся вернуть маленькие штанги в свои соски, пускай и не без продолжительных усилий. Элай обнаруживает, что он немного рад их возвращению. Сверкающие украшения выглядят красиво даже для его глаз, и он надеется, что госпоже они тоже понравятся.
Его плоть отвыкла от этого вторжения, несмотря на то, что он носил такие серьги большую часть жизни. Когда ему, наконец, удаётся застегнуть их, его соски покраснели и припухли, став более выразительными. Смотрится похабно, буквально провоцируя ущипнуть, и Элай бы ужасно стыдился такого вида, если бы это не было его прямой целью.
Отвернувшись от зеркала, он наконец надевает чулки, перчатки и шифоновый халат на голое тело. То как тончайшая ткань скользит по его коже и собирается складками, когда Элай затягивает пояс на талии, можно назвать приятным. Текстура плотных виниловых чулок у него под ладонями гладкая и призывающая к прикосновению.
Неожиданно Элай чувствует себя увереннее, чем он чувствовал себя с самого своего проявления в этом доме. Будто что-то вернулось на своё законное место.
Как бы он не был благодарен госпоже за все теплые, красивые и уютные вещи, которые она ему подарила, какое бы чувство безопасности эта закрытая и пристойная одежда ему не приносила, он не мог избавиться от чувства, что он её украл или получил обманом.
Теперь он чувствовал, что все так, как и должно быть, даже если он и не счастлив этому. Словно головная боль, которую он научился не замечать внезапно прошла.
Осмотрев своё отражение в зеркале, он вспоминает, как напуган он был своим провокационным видом, когда мадам Брукс нарядила его в это для продажи. Он был напуган своим видом каждый день перед открытием борделя.