В общем это флэшбек, и он в полной мере дряной, больной и садистский. А так же он никак не отразится на последующем сюжете, а скорее всего и упомянут больше не будет.
Так что если вы читаете эту книгу ради доброй пост-спасательной истории и сомнительной романтики, но считаете своё сердце слишком мягким для затянутой сцены насилия над детьми, то вы можете с чистой совестью попустить эту главу и продолжить чтение со следующей.
Наверное, такие длинные вступления недопустимы?
В общем, спасибо за внимание вне зависимости от вашего выбора!
----------
Элай не так хорошо помнит питомник, в котором он родился и воспитывался. Все воспоминания об этом месте насколько сумрачные и нечёткие, будто это было во сне и вообще не с ним. Только самые сильные потрясения заслужили того, чтобы быть запомненными с такими деталями, как лица, интерьеры и контексты происшествий.
Возможно, это связано с препаратами, которые добавлялись в питьевую воду, чтобы сделать их внушаемыми и слабыми. Порой лекарства делали его настолько потерянным в окружающей действительности, что он даже не понимал, что его тренера заменили на другого. И когда он наконец замечал подмену, то уже не мог вспомнить, как выглядел предыдущий. Иногда они заставляли Элая терять целые недели в своей памяти.
Часто он просто осознавал себя с новыми синяками и новыми знаниями в голове о том, как ему положено вести себя, но без единой идеи о том, как он эти знания получил.
Он не помнил ни лиц, ни голосов рабынь, которые коллективно выполняли материнские обязанности. Единственное, что от них осталось в его памяти, это тот факт, что именно они придумывали младенцам имена, чтобы не путаться с порядковыми номерами. Все имена короткие, не больше двух слогов, и отличаются между собой лишь настолько, чтобы малыши отличали своё от чужих.
После того как Элаю исполнилось семь лет и он стал достаточно взрослым, чтобы начать по-настоящему обучаться, ни один взрослый больше никогда не называл его по имени.
Тогда его перевели в другую часть питомника, и других взрослых, кроме тренеров и менеджеров "проверки качества" больше не было. На смену картонным коробкам, утепленным шерстяными одеялами, пришли застеленные сеном "стойла". Внутри не было ничего, кроме простыни, в которую можно было завернуться и электронного замка, к которому их можно было привязать.
Элай был рад, что по крайней мере теперь он не бывал совсем один, - одновременно с ним в помещении жило ещё девять мальчиков примерно его возраста.
Помещение было небольшим, с пятью отсеками у каждой стены и узким проходом между ними. На одном конце прохода дверь, а на другом дырка в полу и шланг с холодной водой, которая использовалась для мытья. Одна длинная желтая лампа на потолке, вот и всё.
Их стойла никак не закрывались, оставляя легкий доступ для тренеров и не допуская приватности, но они все ровно не могли уйти. Всегда, когда они находились внутри, на своих местах, их ошейники соединяли металлическим шнуром с электронным карабином в стене, и шнур мог быть отсоединен, только когда сотрудник прикладывал чип к замку. Такой же замок не позволял расстегнуться пряжке на их ошейниках. Обычно, провод оставляли достаточно длинным, чтобы можно было комфортно улечься внутри отсека, но никогда не достаточно, чтобы даже выглянуть за его пределы. Шнур так же могли укоротить в качестве наказания, не позволяя маленькому рабу лечь или даже оторвать лицо от стены.
Не смотря на то, что Элай и другие мальчики не могли приблизится друг к другу, они всегда видели всех вокруг, так как стенки, разделяющие их отсеки были сделаны из прозрачного противоударного пластика. Время от времени было даже достаточно безопасно тихо поговорить. Этого вполне хватало, чтобы одиночество не стало отдельной пыткой.
Элай не знает, сколько конкретно ему было лет, когда он усвоил урок о том, почему он не должен трогать свой ошейник и что случается с бунтовщиками. От семи до десяти, учитывая, что это произошло в стойлах, но он не помнит ничего более точного, кроме того, что тренер, который отвечал за то наказание, был новым и носил очки.
Элаю потребовалось ещё по меньшей мере десять лет жизни, чтобы понять, что это было не наказание, а испытание. И что мужчина заранее знал, что хотя бы один из них провалится.