Это задание так ему подходит, что Элай даже легко абстрагируется от ужаса, который он испытал, осознав, что вся одежда, которую хозяйка заказала предназначается для него.
Ему это не нужно, это слишком дорого, он даже не выходит из дома и не развлекает гостей. Это не щедрость, это расточительность, и он понятия не имеет, как оправдать расходы, которые госпожа положила на него.
- Эй, что это за взгляд? - она щекочет его бока, заставив подпрыгнуть на месте. - Мне просто нравится наряжать тебя.
Так что всё в порядке. Элай знает, что некоторые люди любят наряжать своих рабов, словно игрушечных кукол, и это нормально. У Элая был один владелец, который тоже тратил кучу денег на наряды него.
Правда, это были комплекты эротического белья и костюмы любимых кино-героев хозяина, а не брюки и тем более не шелковые рубашки.
- Я подумала, ты будешь так красиво смотреться в них.
Элай решает для себя, что всё правильно, даже если манеры госпожи Сирин ему не понятны. Это её дело, как тратить деньги, и её право одеть своего раба так, чтобы он радовал ей глаза, находясь в её доме.
Ему просто нужно, наконец-то, привыкнуть к скромности. Он больше не может выглядеть, как шлюха, потому что стандарты его хозяйки благороднее и строже этого.
Или она просто тебя не хочет.
Прямо сейчас, когда Элай раздевается перед ней, ему так не кажется. Госпожа одаривает его таким горючим взглядом, что он чувствует покалывание на коже и вынужден бороться с желанием зажаться или отвернуться.
В какой-то момент, его так сильно накрывает воспоминание об их первой встрече, что это обескураживает. Элай точно так же лез вон из кожи, в надежде, что всё пройдет хорошо, а госпожа, - тогда ещё безымянная, - заставляла его извиваться от пристального внимания. Ситуация ощущается очень знакомой, но так же и разительно отличается.
Тогда он боялся облажаться по совершенно другим причинам, и образ госпожи Сирин в его голове совершенно не соответствовал действительности. Она представлялась ему грубой и стереотипно жестокой, и в его голове находились самые жуткие причины для её необычного поведения. Элай танцевал в тревожном ожидании, когда она решит его сломать, и молился, чтобы она не приказала ему подойти, пока не закончится время.
Теперь он смутно надеется, что она прикажет ему подойти. Он говорит себе, что это потому, что он всегда нравился людям, когда они прикасались к нему и использовали его, и Элай с отчаянной силой хочет нравиться госпоже.
Хотя он знает, что это не совсем так просто. Он всегда стремился нравиться своим владельцам, но акты их ублажения всегда были для него чем-то, что нужно постараться "пережить". Никогда раньше ожидание не казалось таким волнующим.
Но его непослушное тело не так уж согласно с этим, и если позировать для хозяйки было просто, то такое желанное прикосновение показалось почти невыносимым.
- Хм, не подходит тебе по росту, - комментирует госпожа слишком короткую водолазку.
Она проводит двумя пальцами по полоске голой кожи на нижней части его живота над поясом брюк, и Элай трясется, как лист на ветру, не в состоянии себя остановить.
Когда женщина решает сама застегнуть тканевый корсет на крючках поверх его рубашки, это чистая пытка. Она стоит так близко, что он чувствует жар у себя на спине, а дразнящие прикосновения пальцев к его пояснице и талии, заставляют его испытать перегрузку. Ему требуется вся внутренняя дисциплина, чтобы не пытаться уйти от её рук.
- Прекрати извиваться, - ругает она знойный голосом слишком близко к его уху.
У Элая идут мурашки вдоль позвоночника от этого тона, и он против собственной воли только извивается сильнее. Тогда хозяйка хватает его за бедра, чтобы обездвижить, и сжимает руки с намного большей силой, чем она когда-либо применяла против него. Есть скрытое предупреждение в жестоком грубом захвате, и скорее всего её большие пальцы оставят специфические синяки прямо над его задницей.
Элай едва сдерживает желание заскулись.
- Простите, госпожа.
- Будь хорошим мальчиком, - советует она, и он остаётся неподвижным, как скала, когда её пальцы возвращаются к затяжке крючков.
Отдельным страданием является то, что госпожа Сирин, очевидно, знает, что с ним происходит. Он может чувствовать собственным затылком то, как она наслаждается его стыдом и жалким сконфуженным положением. Он хочет, чтобы эти мучения прекратились.
Ещё он хочет, чтобы госпожа этого не допустила. Он хочет, чтобы она взяла всё, что посчитает нужным, просто потому она может поступать с ним так. Он хочет, чтобы она утвердила свои права на его тело, и он бы позволил ей.