Сирин узнала, что всё это называется "тоталитарным милитаризмом" только в двадцать лет. А осознала насколько всё это неправильно, только в военном госпитале, когда врачи всё ещё не могли точно сказать сохранят они её левую руку или нет.
Неожиданно ей в голову пришел образ вечно самодовольной Кролии с круглым беременным животом и мужем, с которым она познакомилась на службе, как и их бабушка. Невыносимо захотелось написать ей письмо. Спросить, позволит ли она своим будущим детям идти фронт? Позволит ли она незнакомцам говорить, что они должны гордиться тем, что их мать и отец отдали всю свою молодость партизанскому полку?
Из рефлексии Сирин выводит вежливое прикосновение к локтю, и оглянувшись, она видит личную рабыню командующего.
Мадисанд отдаёт короткий поклон, встряхнув упругими кудряшками, и молча указывает на выход с тренировочной арены. Там, в нише неосвещенного коридора, видна внушительная фигура самого Галлахада.
Хочет не привлекать внимание, - понимает Сирин.
Обходя на ватных ногах коллег, всё ещё смотрящих на громкоговоритель и слушающих позитивного диктора, она тоже скрывается в коридоре. К её удивлению, командующий, обычно требующий соблюдения любых условностей, не предлагает ей пройти в кабинет или переговорную. Он лишь отходит на пару шагов глубже в темноту, в поисках минимальной приватности.
- Ромеро, ты понимаешь, что завтра эта новость попадет во все СМИ Эльджин? И они будут обсуждать не парады и не сельское хозяйство, - обычная для мужчины прямолинейность и раздражающая скупость на слова, сегодня кажется Сирин необычайно утешительной. - Эта ситуация повлечет за собой непоправимый урон нашей репутации в глазах местного населения.
Галлахад не видит повода для поздравлений, ничего в его безрадостном холодном выражении лица не выдает того, что он вообще слышит девичий голос системы оповещения.
И он, конечно же, прав. Местные средства массовой информации будут говорить о захватнических настроениях, о жертвах среди мирного населения и бесчеловечных методах. Не постесняются приукрасить.
- К концу недели все будут говорить о нас, как о кровожадных беспринципных фашистах, - констатирует мужчина. - Если бы я искал удачное время, чтобы обвинить тебя в чем-то порочном, капитан, я сделал бы это сейчас. Так что будь готова.
Смысл его слов настигает Сирин постепенно, и она не может не согласиться. Если бы она сама собиралась повесить на кого-то бессмысленное мстительное убийство, то не упустила бы столь удачный момент.
Воспоминание о лживо-дружелюбном лице Адоры Брукс появляется у неё в уме и приносит с собой суеверное чувство неотвратимости. Дамочка не гениальная преступница, но у неё есть огромные деньги, отобранные у мужа-покойника, хватка и подлость, и чтобы она не планировала - это случится сейчас.
- Иди домой и обдумай все хорошенько, - Галлахад увольняет её одним лишь взмахом головы прежде, чем отвернуться. - Я хочу иметь готовую складную версию событий к моменту, когда поступят первые вопросы из вне.
Сирин запоздало отдает честь удаляющемуся командующему. Её мысли уже в другом месте и о другом человеке.
Элай.
Элай.
Элай.
Элай.
Многие скажут, что это пренебрежительно, но о себе она не очень-то и переживает. Слишком уж много чёрных полос и громких трагедий произошло в её жизни, чтобы хоть что-нибудь всё ещё казалось ей достаточно устрашающим. Да и не очень-то она верит, что местные власти действительно рискнут физически арестовать её.
По-настоящему пугает только перспектива, что они обязательно заберут Элая. И у следствия будут основания это сделать. Одна мысль об этом вызывает у Сирин тревожную тошноту. Не может быть никаких сомнений, что это вернет её мальчика ко всем формам издевательств, чего она не может допустить.
Особенно теперь, когда он начал открываться ей и медленно выздоравливать.
Первое, что пришло ей в голову ещё несколько недель назад, это оформить полную дарственную на имя Имана. Тогда они не смогут подогнать Элая под арест её имущества и активов.