На последок посмотрев на черный контур рисунка, Элай в последний раз наслаждается опасной мыслью о том, что госпожа Сирин могла действительно заботиться о нём.
Если бы она узнала обо всех вещах, что ты делал своим ртом, она бы предпочла пить из мусорного ведра до конца жизни, чем поцеловать тебя снова.
Все светлые чувства испаряются в мгновение ока, и ужасная невыносимая тошнота скручивает его внутренности. За ней появляется шум в ушах и головокружение, и Элаю приходится приостановить спуск с лестницы, чтобы не свернуть себе шею.
Он садится прямо на ступень и пытается дышать глубже, несмотря на спазм, сжимающий его желудок.
Лицо одного из его бывших владельцев возникает у него перед глазами, вместе с антуражем празднично украшенного зала, и Элай в отчаянье толкает образ прочь из своих мыслей. Он прижимает пальцы к закрытым глазам, пока не станет больно.
Состояние острой тревоги невыносимо до желания вырваться из собственной кожи, но знакомо и привычно. Не считая того, что нынче это не вызвано реальной опасностью, к которой он привык. Чувство возникло из ниоткуда, подло ударив его в слабое место.
Даже туалет в этом доме никогда не был таким грязным, как ты.
Сразу несколько омерзительных воспоминаний о вечеринках находятся на самой границе его разума. Элай точно знает о чем они, но не позволяет визуальной или чувственной части достигнуть его.
Комната, кажется, вращается вокруг него, как барабан стиральной машины, но он не может заставить себя открыть глаза и сбросить наваждение. Болезненное отвращение вызывает примерно те же чувства в его животе. Всё, что он может, это глубоко дышать через рот и не допускать рвоты, пока приступ не закончится.
Когда тревога наконец отступает, он чувствует себя истощенным и больным. Мир, ещё недавно освещенный надеждой, предстает перед ним в мрачных тонах.
Осознание того, что он провел больше часа, сидя в оцепенении, делает только хуже. Он больше не успевает сделать всё, что он планировал до возвращения госпожи. Ему придется отказаться от глажки белья, если он рассчитывает вовремя приготовить ужин.
Даже взгляд на солнышко на пластыре больше не придаёт ему оптимизма.
Он ненавидит себя за это.
Теперь у него есть все, о чем рабу не положено даже мечтать. Он должен быть счастлив и доволен. У него буквально не должно быть другого выбора, кроме как смириться со своей удачей.
Вместо этого он продолжает страдать, без всякой причины. Есть в этом что-то неблагодарное, что-то пренебрежительное по отношению к благополучной жизни, которую он получил. И на короткое время он пламенно ненавидит себя за это.
В данном подавленном состоянии каждая злая мысль теперь кажется ему правдивой. После всего, что он делал в жизни, после всего, что с ним сделали... Теперь, когда в его памяти всплывают худшие фрагменты его истории, - те, которые заставляли его желать смерти, - он думает, что никто в своем уме не стал бы думать о нём, как о чём-то хорошем. Тем более, как о человеке.
То, что с ним происходило, слишком ужасно, чтобы случиться с настоящим человеком.
Если бы его честолюбивая хозяйка в полной мере осознавала, чем он занимался и сколько людей его использовали, то она никогда не пожелала бы, чтобы он коснулся её или её еды. В лучшем случае, ему было бы позволено заботиться об её обуви.
Очень легко представить хорошо знакомое ему выражение брезгливости на лице госпожи Сирин, и это так больно, что почти заставило его заплакать.
Тогда его ум снова делает нечто мучительное, - чувство общей нереальности накрывает его с головой. Вся его новая "чистая" жизнь, в которой он делает такие вопиющие вещи, как использование мебели, посуды и дорогой одежды, в которой его лечат, учат и ласкают, кажется не реальной. Этого не может быть, это кажется совершенно очевидным.
На минуту Элай настолько уверен, что это сон, что ему необходимо большое усилие, чтобы все-таки приступить к приготовлению еды.
Казалось, в этом нет никакого смысла, но одновременно с тем, как его жизнь объективно улучшалась, его моральное состояние все чаще и чаще стало его подводить.