— Разума я пока не лишилась, и жизни лишиться тоже не хочу. И убивать никого не хочу, даже его! — она отчаянно мотала головой, как ребенок, которого заставляют выпить мерзкий на вкус отвар.
Лениво махнув рукой, Эше откинулась на спинку кресла. Проигнорировав возражения своей ученицы, будто не слышала их вовсе, она заговорила вновь:
— Час назад у одного из охотников родился сын. Днем устроят праздненство. Эпистат будет пьян, заснет крепко — об этом мы позаботимся. Тебе нужно лишь проникнуть в его сон. — она достала из широкого рукава накидки тонкий изогнутый кинжал, выточенный из блестящего обсидиана. — И он уже никогда не проснется.
Разглядывая необычное оружие, Эва едва держалась на трясущихся от волнения ногах. Все в этой проклятой столице с ума посходили, не иначе! Голова шла кругом, казалось, по стенам ползут длинные едва заметные тени, точно призрачные змеи, что так и норовили опутать, утащить за собой в зыбкий песок. Она с усилием терла глаза, отгоняя морок.
— Если так все просто, отчего сама не избавилась от всех охотников?
Жрица улыбнулась, лицо ее казалось довольным.
— Задаешь вопросы.. это хорошо. — она положила кинжал на ладонь, пригладив его пальцами, словно живое существо. — Всех охотников убивать смысла нет, шум поднимется раньше, чем истребишь и малую часть. Важен лишь эпистат, а к нему мне не подобраться. Проникать в сны издалека я, увы, не способна.
На лбу выступал липкий пот, язык слушался все хуже, но Эва старалась бороться.
— Даже если мне все удастся.. меня поймают, точно поймают..
Эше рывком поднялась, подошла ближе. Снова смотрела исподлобья, говорила тихо, так, что приходилось напрягать слух:
— И пусть. На теле его не будет следов. Охотник мирно умрет во сне, никто не обвинит тебя.
Умрет. Он умрет. Умрет. — эхом проносилось в голове.
— Я не смогу. Нет!
Жрица заговорила громче и тверже:
— Когда придет время вспороть твое горло, он сомневаться не станет. А прежде.. — она грубо схватила ее руку, поднимая на уровень глаз — ..вырвет ноготь за ногтем, раздробит пальцы. Освежует тебя, лоскут за лоскутом сдирая кожу, так медленно, что ты источишь зубы от боли. Будет слушать, как ты орешь, и смеяться. Даже когда все расскажешь — не прекратит. Даже если в твоем рассказе не будет ему нужды..
— Хватит! — попытка вырваться из хватки наставницы оказалась безуспешной, силы покидали ее.
— Выбирай, Эвтида, на чьей ты стороне. Выбирай, хочешь ли ты жить, не дрожа от страха, купаясь в золоте, как и положено жрице, обладающей таким даром. Или умереть изуродованной, истерзанной зверем, что добьет тебя на потеху толпе.
Эва протянула почти беспомощно:
— Я не смогу убить человека.
— Ты не убиваешь, девочка. Ты очищаешь этот мир, спасаешь своих сестер и братьев. Благодаря тебе они сохранят жизнь, благодаря тебе смогут не скрываться. Не сомневайся. Ты пришла именно сейчас не случайно — тебя ведут боги! Да, они знали, когда привести тебя — такой ночи нам еще долго не выпадет. Все нужно сделать сегодня. — она вложила кинжал в ее руку. — Когда взойдет луна, будь готова.
Эва не помнила, как возвратилась во дворец, как попала в свои покои. Когда она открыла глаза, солнце стояло уже высоко. Почему никто не разбудил ее, чтобы отвести на занятия?
Она с трудом поднялась с кровати. Голова кружилась, во рту пересохло. Нетвердым шагом добравшись до стола с медным кувшином, остановилась, стараясь удержать равновесие. Утолив жажду, Эва опустилась на стул и пыталась вспомнить все, что произошло прошлой ночью.
Стоило закрыть глаза, как ее охватывал ужас, что вызывали налитые кровью глаза и ледяной смех Верховного эпистата, слепящими вспышками возникающие в подсознании. Она не могла вспомнить, когда видела его таким. А может, это были видения ее будущего?
Мысли путались и ускользали, но странное чувство подсказывало заглянуть в сундук.
Прямо поверх ее платьев сиял обсидиановый кинжал. Коснувшись его, Эва вдруг вспомнила, что должна делать.
— Закрепи его на своем бедре. Он будет с тобой во сне, как и маска. Подберись к эпистату, найди его Ба и рассеки кинжалом. Как сделаешь это, сразу уходи. Он ничего не почувствует, но сердце его перестанет биться, душа перестанет существовать. Спаси себя, девочка. Спаси всех нас!
В глаза ее будто набился песок, что-то тяжелое давило на грудь. Отчего-то ей никак не отыскать собственных чувств и эмоций, словно кто-то укрыл их от нее. Только страх за собственную жизнь и желание спастись любой ценой. Но где же сожаление, где отвращение от поступка, который она намеревается совершить?