— Она сгубила Исмана, Амен! — выдавила сквозь слезы.
Впервые назвала по имени.. Сердце эпистата сжималось при виде нее, такой разбитой и сломленной. Она знает, что подписывает себе приговор, рассказывая ему все, но возмездие за названного брата для Эвы оказывается ценнее собственной жизни.
Ее сжирает вина и отчаяние, смятение и боль поглощают без остатка, и она ищет его помощи, предлагая взамен свою голову. Умирать будет легче, если она будет знать, что виновные в смерти Исмана понесли свое наказание.
Амен приблизился, прижал ее к себе, успокаивающе гладил по волосам. Они долго стояли так, пока слезы Эвы не иссякли. Она отстранилась первой, смущенно отводя взор.
— Почему передумала убивать?
Она горько ухмыльнулась:
— Будто могла бы.. — Эва подняла глаза, почувствовав его сомнение. — Не стала бы, никогда. Я не убийца.
Амен сложил на груди руки, пристально глядя в ее лицо.
— Для чего тогда влезла в сон?
Она прикусила губы, вспоминая этот сон, вспоминая его улыбку и собственные глаза, так открыто и проникновенно на него смотрящие. Их счастье, которого не случится.
— Узнать хотела, какой ты.
— Думаешь, узнала? — спросил, чуть склонив голову на бок.
Голос его звучал все холоднее, поднимая со дна ее души затихший, казалось бы, страх. Ответа не было слишком долго, и Амен задал другой вопрос:
— Кинжал сохранила на память?
— Бросила его перед наставницей. Что она с ним делала после — не знаю.
Он хмыкнул, переводя взгляд на окно, словно ожидая чего-то. Вязкая тишина повисла между ними и нескоро прервалась стуком в дверь. Тизиан вошел в кабинет. Помня о трагедии, постигшей Эвтиду, он был серьезен и воздерживался от обычно присущих ему шутливых намеков.
— Ночь спокойно прошла, срочных дел нет на сегодня. Я молодняк потренирую, если нет распоряжений.
— Есть.
Амен повернулся к Эве. В его глазах она видела сожаление, но слова, произнесенные им, оборвали что-то внутри:
— Отведи ее в темницу.
Тизиан не двинулся с места, с укором смотря на главного охотника.
— Мне необходимо повторить?
— Тебе необходимо прийти в себя!
Эпистат ответил ему многозначительным взглядом, и Тизиан, тяжело вздохнув, все же обратился к Эве:
— Идем, горе-шезму. Не усложняй мне задачу.
Она послушно последовала за ним, ощущая тяжелый взгляд, направленный ей в спину. Ей хотелось обернуться, хотелось спросить, как может он так поступать с ней, но разве имеет это значение? Как и говорил Верховный эпистат — каждый понесет наказание. Только ее окажется страшнее всех прочих.
Когда они ушли, Амен достал обсидиановый кинжал из верхнего ящика и бросил на стол перед собой. Его он нашел в покоях Эвтиды, в тот день, когда все случилось. Он вглядывался в оружие, что должно было лишить его жизни, будто в нем крылся ответ. Переполненный гневом, эпистат вскоре покинул свой кабинет — он должен приготовиться к казни.
t.me/purple_inferno/21 - иллюстрация к главе
Дар.
Несмотря на ранний час, центральная площадь была заполнена зеваками. Эва и Тизиан шли сквозь толпу, что расступалась при приближении младшего главнокомандующего отряда охотников. Люди рассматривали Эвтиду беззастенчиво и перешептывались, будто знали, ради кого они здесь собрались.
Амен возвышался над всеми, в одиночестве стоя на деревянном помосте, подготовленном для нее. Лучи восходящего солнца подсвечивали его черный с золотом наряд для ночной охоты, уаджет будто горел кроваво-красным огнем. Величественный и спокойный, эпистат терпеливо ждал свою шезму, чтобы наконец свершить правосудие.
С каждым приближающим к смерти шагом, сердце ее колотилось сильнее, заглушая гомон вокруг. Скоро Эва перестала замечать горожан и окружающий их пейзаж, даже статуя бога Птаха скрылась в темноте, оставляя ее наедине с тем, кто держал в своих сильных руках ее судьбу.
Она шла навстречу ему, не показывая отчаяния и страха, ведь Амен неотрывно наблюдал за каждым ее движением. Порыв ветра донес аромат граната и мирта — таков запах ее счастья и ее же погибели.
Ноги переставлять все сложнее, но Эва превозмогала скованность в теле, чтобы только быстрее все это закончилось. С гордо поднятой головой она сделала шаг на помост.
Днем ранее
Свет слабо проникал в тесную камеру из маленького окошка под потолком. Эва сидела на холодном полу, поджав ноги. Вокруг не было ничего, кроме обшарпанных стен. Все убранство в ее новых покоях составляло ведро, служащее отхожим местом. Ни стула, ни даже вшивого матраса ей не предоставили. Повезло еще, что в камере она одна. Судя по звукам, эхом разносившимся в пространстве, соседи не пришлись бы ей по душе.