Еда выглядела совсем не так, как она себе представляла. Это не объедки с тюремной кухни — блюдо это будто доставили из дворца. И все же кусок в горло не лез. Поднос так и остался у двери нетронутым.
Каждый сантиметр пространства давил на нее, источал тревогу. Сырой запах плесени проникал в горло, заставляя дышать как можно реже. Тишина окутывала, будто сговорившись с густой темнотой, желая ввергнуть в уныние безвозвратно.
Услышав шаги, легким эхом отдающиеся по этажу, она сжала подол платья, так стараясь удержать себя на месте. Его шаги звучат совсем по-другому, но ей так хочется обманываться, хочется ждать появления Амена.. Слабый дрожащий свет приближается, разрастается и являет перед ней тень в длинной мантии с широкими рукавами.
Эше остановилась напротив решетчатой двери, с улыбкой взирая на свою несостоявшуюся ученицу.
— Уютно тебя эпистат устроил. Видно, не так хороша оказалась подстилка. — она слегка подняла голову, будто прислушиваясь. — Как жаль, здесь совершенно не слышно. Но уж очень хочется, чтоб ты знала — прямо сейчас напротив статуи Птаха по твою душу сколачивают эшафот!
Эва отвечала равнодушным взглядом. Она не доставит ей удовольствия лицезреть захлестнувшее ее отчаяние, от которого сводит скулы и выламывает пальцы. Она не покажет, как ее сокрушает страх и обреченность. Только холодное презрение ей не скрыть, да она и не пыталась.
Жрица рассмеялась, склонившись вперед, ближе к решетке:
— Храбришься? Ну, ну.. Не истрать на меня весь свой запал, оставь немного на утро. Я приду полюбоваться тобой. Ищи меня в первом ряду, девочка!
Она развернулась, собираясь уйти, но Эва спросила вдруг:
— Почему Исман? Почему просто не убить меня?
Эше недолго раздумывала, а после повернулась к ней снова.
— Брат стал твоим наказанием. Ты станешь наказанием Верховного эпистата.
Задрав подбородок, с довольной улыбкой она двинулась к выходу, унося с собой единственную крупицу света и надежды, что оставались в этом проклятом месте.
Когда все стихло и стало ясно, что Эше ушла, Эва дала волю слезам. Прохладный ветер пробрался сквозь окошко, остужая разгоряченное лицо. Забираясь куда-то глубже, он холодил ее душу, будто предвестник смерти, посланный Анубисом.
Ей оставалось жить совсем немного, и в свои последние часы она думала о мужчине, что вихрем ворвался в ее жизнь, не оставив там камня на камне. Она вспоминала, как впервые увидела его перед храмом, как встретилась с ним взглядом. Должно быть, уже в тот момент собственное сердце перестало принадлежать ей, устремившись в чужие руки, и скоро эти руки вырвут его без сожаления.
Можно ли любить и ненавидеть человека одновременно? И если можно, как вызвать в себе эту ненависть, такую логичную, необходимую сейчас?
Амен не поверил ей? Не смог найти доказательств, а может, просто не захотел искать их? Пожалуй, это и к лучшему. Столько всего сваливалось на нее за жизнь.. Но теперь все кончено. У нее не осталось иного выбора, кроме как безропотно принять свою участь.
Смахнув последние слезы, Эва вытянула затекшие ноги, спиной прислонившись к прохладной стене. Она просто смотрела перед собой, позволяя себе пустое чаяние быть поглощенной этой тьмой, или хотя бы заснуть, лишь бы время не тянулось так медленно.
Еще не рассвело, когда Тизиан явился за Эвой. Он открыл дверь ее камеры, сказав одно только слово:
— Пора.
Эва поднялась на ноги, отряхнула платье и с готовностью посмотрела на охотника. Он не стал связывать ее руки, кивком головы призвал следовать за ним.
Еще не нагретый солнцем воздух приятно ворвался в легкие. После смрада темницы он был словно мед. Тизиан ступал неспеша, должно быть, позволяя ей проститься с этой жизнью. Что ж, иногда и палачам не чуждо человеческое.
Он избегал ее взгляда, но не выглядел печальным, скорее измотанным. Всегда веселый и открытый, Тизиан все же оставался жестоким охотником на шезму. Он каждый раз широко улыбался при виде нее, разговаривал о всяком, а сейчас спокойно вел на казнь, будто они никогда и не были знакомы. Глупо было ожидать иного исхода.
Несмотря на ранний час, центральная площадь была заполнена зеваками. Эва и Тизиан шли сквозь толпу, что расступалась при приближении младшего главнокомандующего отряда охотников. Люди рассматривали ее беззастенчиво и перешептывались, будто знали, ради кого они здесь собрались.