— Спрашивай, эпистат. — она знала — нет смысла сопротивляться.
Эва рассказала, как попала к Реммао на обучение, как давно живет при храме, как предпочитает работать через сны. На один вопрос, который Амен то и дело задавал, ответа у нее не было.
— О Саамоне мне ничего неизвестно. Слышала только, что ты его казнил и хворь прекратилась.
— И наставник о нем не упоминал?
— Нет, никогда.
Холодные души черномагов Амен чувствовал безошибочно. Шезму с теплой душой ему встретился лишь однажды — убийца его родителей, которого спустя двадцать лет он выследил и уничтожил своими руками. И теперь — эта девчонка, глупый щенок, что дальше своего носа не видит. И что ему делать с ней? Как может быть совпадением то, что ее наставник — ученик Саамона? Амен так долго его искал, а Реммао сам взял и прислал им письмо с приглашением на собственную казнь. Не удивительно, что эти так легко попались — с таким-то учителем.
Уже долго он крутил в руке нож, поглядывая на ее тонкие пальцы. Много усилий не потребуется, чтобы она стала разговорчивее. И отчего-то рука не поднималась пытать Эвтиду. Не похожа она на шезму, не только теплом души отличается. Совсем другая, не испорченная еще, такая красивая.. Услышав собственные мысли, Амен потер глаза. Утомился, должно быть. Пора здесь заканчивать.
— Даю тебе время подумать. Вернусь к обеду. — он взглянул на ее хрупкие запястья в синяках и ссадинах от веревки. — Связывать не стану, задумаешь бежать — узнаешь, что с тобой будет.
— Прирежь меня, и дело с концом. К чему тянуть, если итог один. — голос ее звучал безжизненно, как и полагается тому, кто одной ногой в Дуате.
Амен покачал головой:
— Все не будет так просто, моя непокорная Неферут. Ты еще принесешь пользу. Так или иначе.
Сколько времени прошло прежде, чем дверь вновь открылась, Эва не знала. То ли отключилась, то ли заснула. Пылинки, танцующие в солнечном луче, на мгновение заставили забыть, где она находится.
— Вспомнила что-то интересное?
Вместо ответа она отвернулась.
— Что ж, поднимайся. Я решил твою судьбу.
Эва последовала за ним, по дороге задав всего один вопрос:
— Куда мы идем?
— На казнь.
Толпа уже собралась на центральной площади вокруг помоста, что сколотили прямо напротив статуи бога Тота. Споры разгорались то тут, то там. Гермополь располагался в средних землях, и отношение к черномагам здесь было неоднозначное. Многие были не согласны с запретом фараона, но не меньше было и тех, кто его всецело поддерживал.
— Тизиан! — Амен подозвал одного из своих людей. — Следи, чтоб не удрала.
Охотник прошелся оценивающим взглядом по Эве:
— Не связал даже?
— Далеко не убежит.
Верховный эпистат ступил на помост, и голоса быстро стихли, толпа с замиранием сердца наблюдала за каждым его движением. Следом охотники притащили троих шезму, которым суждено сегодня встретить здесь свою смерть.
— Мне тоже идти? — Эва обратилась к Тизиану, не глядя на него.
— А хочется? Молча стой, дурная. — он покачал головой.
Глядя на своих друзей и наставника, она не могла понять, почему не находится сейчас среди них. Ни один из троих не поднимал головы, не мог стоять самостоятельно. Их бросили на колени перед толпой, поддерживая за веревки сзади. Эва разглядывала их одежды, пропитанные кровью, слипшиеся волосы, безвольно свисающие искалеченные плети, что когда-то были руками.
Дия стала первой. Амен за волосы оттянул ее голову, открывая шею. Взгляд ее был устремлен в никуда, казалось, она не понимает, где находится и что с ней происходит. Одним ударом он рассек ей горло, отбросив небрежно, словно мусор. Она хрипела и дергалась, заливая кровью помост. Часть зевак, пришедших поглазеть на столь диковинное зрелище, тут же кинулась прочь с площади.
Следующим был Рэймсс. Он и вовсе не открыл глаз, лишь немного повернул голову перед самым ударом, выпуская из шеи кровавый фонтан. Его эпистат бросил прямо под ноги Реммао, от чего тот взвыл диким зверем, сотрясаясь над телом младшего брата.
Наставник стал последним. Что-то сказав напоследок, Амен вонзил нож ему под подбородок. Тело его глухо повалилось вперед, ноги задергались хаотично. Через несколько мгновений он замер навсегда.
К концу казни на площади осталась едва ли половина от первоначального числа зрителей. Они рукоплескали правосудию и Верховному эпистату, что вершил его.