Награждены были и другие разведчики.
После окончания церемонии официальная обстановка сменилась непринуждённой беседой. Все окружили начальство. Маршал расспрашивал разведчиков о планах на будущее. Тамара с Наташей обратились к нему и генералам с просьбой прийти на вечер, который их группа устраивала ещё согласно уговору в Борецкой пуще. Приглашённые, пожелав им хорошо повеселиться, поблагодарили, но отказались. У командования ещё было слишком много неотложных дел.
Вечеринка собрала гораздо больше участников, чем ожидалось. Верховодил всем весёлый и живой как ртуть Тони. Он прошёлся с Тамарой в польке так, что пыль столбом стояла, потом один пустился отплясывать трепака. Ну и конечно, не обошлось без тостов: за Победу, за награды, за Борецкую пущу…
5
Наступило, по мнению Генрика и Эдека, время возвращаться в родные края. По этому вопросу они и пошли посоветоваться с полковником. Их намерение не вызвало у него удивления. Задание, возлагавшееся на них, было выполнено. С Эдеком всё обстояло просто: оформление его демобилизации и возвращение в Сувалки было делом двух дней. С Генриком же разведотдел расставаться не хотел. Полковник предложил ему остаться на постоянной службе, поступить в военное училище. Но Генрик считал, что его место в новой Польше, что там он теперь нужнее. Правда, наскоро и не до конца залеченные раны всё ещё давали о себе знать, но он на это особого внимания не обращал. 15 мая 1945 года Эдек отправился в свою родную Немцовижну, где уже находился отец. Генрик тем временем исполнял последние формальности, связанные с переводом в польскую армию.
В Сувалки он поехал вместе с советскими офицерами на их автомашине. Уже подъезжая к знакомым местам, Генрик почувствовал, как у него сильнее забилось сердце. Он попросил, чтобы машина шла медленнее. Когда из-за холма вынырнула старая крыша больницы, он показал своим спутникам то место, куда его доставили в прошлом году; неподалёку, по левой стороне, зияло пустыми глазницами обгоревших окон здание гестапо.
Ему хотелось прямо сейчас, сию минуту выскочить из машины и броситься в объятия первого попавшегося прохожего, чтобы рассказать ему, другим, всему городу обо всём, что переполняло его сердце в эти минуты.
Они остановились перед домом Мадоньских. Кристина уже знала о его возвращении. Они поздоровались довольно сдержанно и несмело. Слишком много было свидетелей их встречи. Позже он отправился в город. По тем самым тротуарам, по которым во время войны пробегал украдкой, он теперь шёл гордо и свободно.
Шёл и ласкал взглядом знакомые дома, башни костёлов, парк, оголённый, без ограды, — весь этот родной, любимый город. Почти вбежал в старое здание гимназии. Те же с трудом открывающиеся двери, тот же коридор, классные комнаты. Волнение перехватывало ему дыхание. В глазах у него стояли все те, кто беззаботной шумливой ватагой заполнял эти классные помещения до 1939 года. Многих из них уже не было в живых, и их могилы были рассеяны по всему свету. Сегодняшние ученики и их преподаватели с удивлением смотрели на советского офицера, который с фуражкой в руке в задумчивости брёл по коридору, погруженный, видимо, в воспоминания. Старый седой учитель Томаш Иодоховский внимательно приглядывался к чем-то знакомой фигуре офицера. Увидев его, Генрик бросился ему в объятия. Глаза обоих были полны слёз.
6
Эдек приехал за ним в старой дребезжащей бричке. Из Сувалок выехали в Немцовижну перед обедом. Была суббота 30 июня 1945 года. Лето в самом разгаре. Солнце припекало, а лёгкий ветерок едва поднимал пыль на дороге. Лошади шли бойкой рысью. Проехали военный аэродром в Паперни, весь покрытый воронками от бомб и рваными кусками бетонных плит.
Позади осталось уже Дубово, подъезжали к хутору Баканюка. Вот-вот должна была показаться и Немцовижна. На полях то тут, то там шрамами извивались зигзаги окопов. Краснела покрытая ржавчиной колючая проволока, разверзались пугающие своей глубиной воронки от бомб, виднелись таблички с надписью «Мины». Кое-где среди глиняных мазанок торчали закопчённые печные трубы. На лугах косили траву. Дрожащие волны нагретого солнцем воздуха висели над полями. Колыхались под ветром подоски земли, засеянные хлебом. Генрик наслаждался этой картиной лета, спокойствием природы. Он глядел вокруг, вдыхал полной грудью ароматный воздух, и на сердце у него становилось всё радостнее.