– Где мать? – спросил человек, стоявший за его спиной. Он, видно, почуял, что мальчишка напуган до крайней степени, так напуган, что даже закричать не сможет, и повторил так же тихо, по-змеиному. – Где мать?
– Не знаю, – проговорил Вася, дрожа, – я не знаю…
На самом деле, он, конечно, знал. Он знал, что мать ужасно скучала по отцу, когда тот уезжал надолго и время от времени по ночам, когда ее мучила бессонница, вставала с кровати и отправлялась в мастерскую отца, и, запалив свечи в подсвечнике, рассматривала стоявшие по стенам картины, законченные и только начатые, и наброски – предвестники будущих шедевров, и в картинах этих ей как бы являлся образ самого Верещагина, которого она любила так, как только может женщина любить мужчину. И она смотрела на холсты, и ей становилось легче, и она могла вернуться в угловую комнату и заснуть, как ни в чем не бывало.
Но этого не знал черный человек, и этого никак нельзя было ему говорить.
– Ладно, – сказал черный, – поищем. А ты пока поспи, дети ночью должны спать.
У Васи родилась дикая мысль, что пришелец сейчас возьмет его на руки, поднимется с ним по скрипучей лестнице в детскую, уложит в кровать и начнет убаюкивать страшными сказками, которые так любила читать их нянюшка, говоря, что именно это вот и есть жизнь в ее настоящем виде, без прикрас.
Однако ничего такого, конечно, не случилось. Просто рука, державшая мальчика, оторвалась на несколько мгновений и затем что-то влажное и пахучее прижалось к его лицу. Вася вдохнул запах чего-то сладковатого, прелого, и почувствовал, что проваливается в пустоту…
Черный же человек просто опустил маленькое бездыханное тельце на пол и бесшумно вышел из комнаты.
Хозяйку дома он застал в мастерской, она стояла возле мольберта, но глядела не на холсты, а почему-то на огромное окно, которое открывало перед ней смутную картину снегопада и пурги, бесновавшейся снаружи дома. По календарю настал уже март, но как это случается в первый месяц весны, ночи в Москве и окрестностях все еще бывали снежные и студеные.
На большом письменном столе стоял подсвечник с тремя зажженными свечами. Печи уже остыли, и в мастерской было холодно. Лидия Васильевна накинула на плечи теплый шлафрок, а ноги сунула в теплые домашние сапожки, которые специально купил ей муж, чтобы она не простужалась.
– Госпожа Верещагина? – сказал чей-то негромкий голос.
Она вздрогнула и повернула голову. У двери в мастерскую стоял человек в темном длинном пальто. Под колеблющимся светом видно было, что плечи его сделались влажными от растаявшего снега. Свет, даваемый свечами, трепетал, играл с тенью, и лица незваного гостя было не разглядеть, зато хорошо был виден револьвер в его руке.
– Не вздумайте кричать и звать на помощь, – проговорил тот с легким иностранным акцентом. – Вы полностью в моей власти.
– Кто вы? – спросила она дрогнувшим голосом. – Что вам здесь надо?
– Кто я – это неважно, – отвечал черный человек. – Можете звать меня мистер Моррис. А явился я, чтобы забрать одну вещь, которая вам не принадлежит.
– Что же это за вещь? – спросила она, сохраняя удивительное для столь ужасных обстоятельств спокойствие.
– Это бандероль из Северной Америки, которая пришла к вам совсем недавно.
Несколько секунд Лидия Васильевна молчала, словно пытаясь что-то сообразить.
– Бандероль, – наконец повторила она задумчиво. – Надо бы спросить у Пани, он у нас занимается почтой, когда Василий Васильевич в отъезде… Надеюсь, он еще не спит.
И она сделала шаг к выходу из мастерской.
– Ни с места, – сказал черный человек, – стойте, где стоите.
И выразительно повел револьвером. Верещагина замерла на месте.
– Сударыня, не считайте меня идиотом, – проговорил мистер Моррис. – Бандероль у вас, и вы ее мне сейчас отдадите. В противном случае…
Он умолк.
– Что – в противном случае? – дрогнувшим голосом спросила Верещагина.
– Наверху мирно спят две ваших маленьких дочери, – отвечал он. – А в вашей комнате прямо на полу уже лежит ваш сын.
Она вздрогнула и заломила руки.
– Спокойно, – сказал он, – спокойно. Ребенок пока жив, он просто надышался хлороформа. Но если вы будете упорствовать, вы можете лишиться всех ваших детей. А заодно и мужа, который отправился на Кубу и может вовсе не вернуться оттуда в Россию.
Лидия Васильевна стояла с окаменевшим лицом, свечи бросали на него дрожащий пугающий свет, казалось, что вместе со светом этим трепетала вся мастерская.
– Но что такого в этой бандероли, – наконец негромко проговорила она, – что в ней такого, что вы готовы на преступление, чтобы ее получить?