— Ближе к делу, Федор Филиппович, — попросил Верхорубов оратора.
— Правильно, правильно. Я иду к вам по тшистой охоте. По желанию. У меня все.
— Водку, блазится, лакаешь, — стегнула в спину кандидата Настасья Корытова.
Охваткин обернулся, бросил взгляд на Верхорубова и, поймав в глазах его разрешение ответить на реплику, обиженно сказал:
— Прошу с меня не смеяться. У меня петшень преувелитшена. Я навовсе не пью.
— Слава богу.
Из зала еще бросали вопросы: сколько трудодней в свой оклад требует новый председатель, привезет ли в Дядлово семью, какая нужда привела в колхоз.
— Кажется, вопросов к Федору Филипповичу больше нету, — заключил, наконец, Верхорубов. — Голосуем. Кто «за»? «Против»? Большинство «за».
Иван Иванович громко высморкался, на губах его мелькнуло что-то подобное улыбке. Видимо, он был рад, что собрание не затянулось. А ведь бывало, всю ночь тянут канитель с этими выборами. На задних рядах выспаться успеют, и попробуй перекричи их, отдохнувших.
— Мы, товарищи, районное руководство, — с некоторым подъемом заговорил Верхорубов, — выражаем твердую уверенность, что члены колхоза «Яровой колос» добьются новых побед на трудовом фронте.
На заключительные слова Верхорубова зал ответил вялыми аплодисментами. Какой-то мальчишка исподтишка замяукал по-кошачьи, но получил затрещину и заревел. Расходились невесело.
Утром другого дня Федор Филиппович Охваткин, сцепивши ручки за спиной, поскрипывал перед правлением своими сапожками.
— Мы — колхоз, дорогие товарищи, — самостоятельная экономитшеская единица. Следственно, должны найти свою экономитшескую, если хотите, назовите линией, свою линию. Свою доходную статью. Давайте развивать конеферму. Любой конь стоит денег, а мы с помотшью ипподромовской конюшни заведем настоятших рысаков. Все беспокойствие я беру на себя.
— Назад глядите, Федор Филиппович, — возразил Трошин и усмехнулся.
Охваткину реплика пришлась не по душе, в сторону Трошина даже не поглядел.
— Назад ли, вперед ли — все это слова. Слова, и больше нитшего. Куда я гляжу, думайте, для кого как легтше, а я добьюсь — у колхоза будут деньги, а у колхозников — полновесный трудодень. Жить станете. Жить!
— В точку вдарил, будь он живой, — не удержался от восторга конюх Захар Малинин и от удовольствия потер ладонью щетинистую щеку — Захар до боли любил лошадей, потому охотно поддерживал нового председателя. — Я за это не против.
Охваткин начал с того, что продал из колхоза пять рабочих лошадей, снял со счетов банка всю денежную наличность и купил племенного жеребца-четырехлетка, по кличке Громобой. Был купленный конь гнедой масти, редкой, диковинной красоты: репица и храп у него были смолисто-черные, а передние ноги, чуть ниже коленных узлов, белые. Жеребец отличался легкой статью, умел с важной гордостью держать на упругой шее аккуратную голову и ходил, высоко поднимая свои точеные ноги, печатал шаг пружинисто-твердо, на все копыто.
— Амбиция, дорогие товаритши, а не конь, — ликовал Охваткин и, запрокинув голову, глазел на жеребца. Приручив к себе Громобоя, председатель выезжал, куда случалось, только на нем.
Летом как-то Охваткин из Окладина в лихом азарте за полчаса прискакал на Громобое домой и бросил коня посреди конного двора, надеясь, что Захар уберет его. Но жеребец за штабелем саней и старых телег как-то незаметно прошел к колодцу и вместе с другими лошадьми вволю надулся из корыта воды. А через неделю сдох.
Началось следствие, и Охваткин, угадывая немалое наказание себе, потерялся, совсем не мог работать. Все дела в колхозе вершил трудолюбивый Карп Павлович Тяпочкин. В сентябре Охваткина совсем освободили от обязанностей председателя и предали суду.
В начале октября в «Яровом колосе» опять, уже второй раз в году, было назначено общее колхозное собрание по выборам нового председателя. Извещение о том, что доклад на собрании по итогам сентябрьского Пленума ЦК КПСС сделает сам секретарь райкома, всколыхнуло все село. Такое было в новинку.
Правленский дом-махина гудом гудел спозаранку. Все были встревожены чем-то, все ждали чего-то, важного, необычного. А Тяпочкину, как всегда в минуты общего оживления, совсем не работалось. Острые глазки его пытливо ощупывали людей, улыбались им. Чтобы подготовить кое-какие данные для Капустина, Тяпочкин ушел в пустующий кабинет агронома, но и там не было ему покоя: шли люди, а он не умел не говорить с ними.
— Улыбишься, Карп Павлович, как майский жук перед навозом, — заметил Колотовкин, усаживаясь к столу бухгалтера и выволакивая из кармана пачку обмусоленных, захватанных бумаг, — тут была вся бухгалтерия механизаторов.